В квартире пахло еще свежей краской, пол был покрыт бесцветным лаком, в комнатах новая, современная полированная мебель. Нигде ничего лишнего — они не успели, как это обычно бывает, обрасти ненужным хламом. Мирка ходила по квартире гордая и возбужденная, демонстрируя всяческие новоприобретения, репродукции картин, столовые приборы, какие-то безделушки. Кристина, едва сдерживая восхищение, хвалила все подряд. Время от времени взгляд ее с немым укором останавливался на Гжегоже, а глаза как бы говорили: «Мы тоже могли бы жить, как они, и даже лучше».

После неизбежного в таких случаях церемониала осмотра Мирка оставила наконец их одних и отправилась на кухню варить кофе. Януш еще не вернулся с работы. Впрочем, как обычно, он заранее предупредил, что придет сегодня домой позже.

— Неплохо устроились, — заметила Кристина. — Правда?

— Да, — пробурчал он. — Конечно, столько лет ждали квартиры, копили деньги и теперь чувствуют себя на седьмом небе.

— Есть от чего, — возразила она, осуждающе глядя на него.

— Что? — Он поднял голову, и в его глазах мелькнула усмешка. — Ты действительно считаешь все это, — он очертил рукой полукруг, — столь уж важным в жизни?.. Правда, — добавил он, не желая раздражать Кристину, — квартира мне нравится, но далеко еще до того, чтобы ее назвать домом.

— Перестань умничать. Ты же понимаешь, что я имею в виду.

— Я никому никогда ни в чем не завидовал.

— Я тоже, но все-таки...

— Если с кого-то и брать пример, то уж во всяком случае не с них... не с этих людей. Даже если бы я не имел ничего против того, что они делают, как живут и как ведут себя.

— Значит, тебе нравится твой образ жизни? — рассердилась уже не на шутку Кристина.

— Нет, конечно же нет, но такой — еще меньше.

— Какой?

— Жалкий, — процедил он.

— Ты не умеешь радоваться мелочам. Просто лишен воображения. Я, например, понимаю, что Мирке доставляет радость смотреть на новую вазочку. Я понимаю обыкновенную человеческую радость от приобретения красивых и нужных вещей.

— Вот именно — погрязнуть в мире вещей. А самим постепенно стать приложением к ним, причем все более ненужным.

— Перестань! — прервала она его, не сдерживая злости. — Не говори так со мной. Не делай из меня идиотки! — вскипела она.

— Кристина, — пытался урезонить Гжегож, — мы же просто разговариваем.

— Разговариваем, разговариваем, — передразнила она его, будто маленькая капризная девочка. — Но ты же всем своим поведением каждый раз стараешься доказать это.

— Я всегда считал, что соответствие слов делам достойно всяческой похвалы.

— Не перетягивай струны, Гжегож. — На этот раз в голосе ее, казалось уже более спокойном, он почувствовал явную угрозу.

К счастью, вернулась Мирка и прервала их далеко зашедший спор. Но Гжегож продолжал сидеть мрачный и хмурый.

«Почему она не добавила, — думал он, — что только из-за моего вздорного упрямства мы лишены нормальной жизни, к которой стремятся все люди и за что их нельзя упрекать? Почему она не сказала того, что можно было прочитать в ее глазах, как только мы вошли в этот дом?»

Мирка поставила поднос с кофе на длинный низкий журнальный столик. Пододвинула серебряную, с затейливым орнаментом сахарницу.

— Януш должен вот-вот прийти. Подождем?

— Зачем? — удивился Гжегож.

— Ну что, не понимаешь... — озорно подмигнула она ему. — А теперь вы скажите, когда наконец пригласите нас обмывать свою квартиру... Одним словом, — смутилась вдруг она, — какие у вас планы?.. Надеюсь, это не секрет? Я вроде бы ничего плохого не сказала, — встрепенулась она, увидев выражение лица Гжегожа.

«Умный человек, а ведет себя как идиотка».

— Мы еще окончательно не решили, — ответила Кристина, видя, что Гжегож не намерен продолжать разговор. — У меня в Катовицах огромная, как сарай, квартира. Так что, — развела она руками, — сама понимаешь.

— То есть как? — изобразил удивление Гжегож. — Мы же обо всем договорились, Кристина.

— Ты его сестра, вот и скажи ему, — Кристина заметно разнервничалась, — что все это детский лепет. Что он хочет себе и другим доказать, чего добиться? Привязался, как репей, к этому «Страдому» и ничего, кроме него, не видит.

— Ты хочешь сказать — тебя, — рассмеялся Гжегож.

В присутствии сестры он не решался выдвигать более серьезные аргументы, опасаясь вызвать тем самым новую дискуссию без всякой надежды выбраться из нее.

Раздался звонок у входной двери, и Мирка не успела ответить, хотя и так было ясно, что она полностью солидарна с Кристиной, да и весь разговор затеяла лишь для того, чтобы заставить младшего брата высказаться. Она быстро встала и вышла в прихожую.

— Не впутывай их в это дело, — мягко сказал Гжегож Кристине. — Пей кофе, мило улыбайся, но не заставляй их давать нам добрые советы. Хорошо?

— Что ты за человек, — вздохнула она, но фраза эта прозвучала как шаг к примирению.

«Когда-то все у нас было иначе, — равнодушно думал про себя Гжегож, — и не было никаких проблем. Пожалуй, это беда большинства молодых пар. Живут себе как у Христа за пазухой, не заботятся о будущем, думают только о сегодняшнем дне, считая, что жизнь их всегда будет беспечной и веселой, как на вечном пикнике. И лишь только дело доходит до столкновения с реальной и далеко не похожей на желаемую действительностью, выясняется, что одна из сторон не выдерживает, разочаровывается, до неузнаваемости меняется, начинает о чем-то сожалеть. О чем? Она сама, вероятно, не знает, о чем. И эта реальная действительность тоже расходится с их прежними представлениями о совместной жизни, оказывается для них неожиданным ударом, притом нанесенным близким человеком».

— Ну наконец-то, — воскликнул появившийся в дверях Януш. Он подошел к Кристине, галантно поцеловал ей руку, затем поздоровался с Гжегожем. — Кофе вам еще не опротивел?.. Мирка наверняка не показала вам одной детали мебельного гарнитура, которая, на мой взгляд, важнее многих других, — он повернулся к книжному шкафу и магическим движением открыл бар: взору предстала батарея бутылок с яркими, разноцветными этикетками. Они отражались в зеркалах, и поэтому казалось, что их намного больше.

Януш налил им по рюмке коньяку, свою рюмку вылил в кофе. Они пили коньяк смакуя, небольшими глотками. Януш снова наполнил рюмки. Разговор оживился, они перескакивали с одной темы на другую. Наконец женщины вышли на кухню готовить ужин.

— Ну и как? — многозначительно спросил Януш.

«Что за олух, точно как моя сестра; они совсем рехнулась с этой своей квартирой. Воображают, что сотворили восьмое чудо света, и ждут восторгов. И зачем только я сюда притащился?»

— Не надо было приводить сюда Кристину, — сказал он.

— Не понимаю, — удивленно поднял брови Януш.

— Как тебе объяснить. Она, как и всякая баба, мечтает о чем-то подобном. А в нашем положении это пока невозможно.

— Да, Мирка мне говорила, я знаю.

— Что ты на это скажешь? Ты тоже считаешь меня чудаком?

— Почему? Значит, тебе так нужно. Я всегда стараюсь понять мотивы поведения других. Даже если с ними не согласен. Каждый имеет право устраивать свою жизнь по-своему. Ну а женщины, даже самые образованные и современные, признают только сложившиеся стереотипы. И тут ничего не поделаешь, мой дорогой, — усмехнулся Януш.

— Согласен. Я, видишь ли, хочу до конца выяснить положение, в котором оказался, и во всем разобраться. Короче говоря, у меня свои счеты со «Страдомом», с моим «Страдомом», если говорить точнее. И я не отступлюсь от этого, если мне даже придется потерпеть поражение...

— Ну и правильно, — довольно бесцеремонно перебил его Януш. — Кстати, как твои дела? Ведь стаж у тебя уже большой, хоть отбавляй.

«Хоть отбавляй, — повторил про себя Гжегож, — черт бы тебя побрал, пройдоха».

— А твои? — ответил он вопросом, поскольку был абсолютно уверен, что с этим человеком можно говорить обо всем, только не о своей работе.

— Не жалуюсь, — охотно подхватил Януш, словно только и ждал этого вопроса, — обещают должность главного экономиста.

— Вот это называется делать карьеру! Глядишь, лет этак через пяток ты сядешь и за директорский стол.

— Что ж, стараюсь, — улыбнулся Януш своим мыслям. — Надо, Гжегож, и о себе позаботиться. Я все время начеку...

— Я что-то тебя не понимаю...

— А пора бы уже, господин инженер, — иронически ухмыльнулся Януш. — Работа на руководящем посту — это борьба, постоянные стычки и поножовщина. И прежде чем начинать атаку, надо все хорошенько разведать. Узнать слабые и сильные стороны противника. Для этого достаточно двух-трех лет. А потом ринуться вперед, наносить удары налево и направо, если понадобится, то и отступать. Брать только то, чего у тебя никто уже не вырвет... Что ты на меня так удивленно смотришь? Тебя много пестовали? — Он немного выждал. — А, вот видишь! Надо понимать, что успех одного человека влечет за собой неудачу другого. Кто стремится вперед, тот неизбежно оставляет за собой жертвы. Ну, в общем, — спохватился он, боясь, что выразился слишком откровенно, — ну, в общем, более слабые должны выбыть из игры.

— Только ли слабые? — перебил его Гжегож.

— Можно сказать иначе: те, кто не понимает складывающейся ситуации, попросту говоря, не понимает жизни, суровых ее законов. А в первых рядах окажутся те, кто никогда не отступает. Помню, я был еще пацаном, мой дед, весьма неглупый старик, как-то сказал мне: «Если даже ты очутишься в грязи, на самом дне, ни на минуту не теряй надежды, что выкарабкаешься наверх!» И он был прав.

— Значит, наука пошла впрок. Браво!

— Во всяком случае, я предпочитаю оставаться таким, каков есть, независимо от того, назовешь ты меня оппортунистом, демократом или эгоистом. — Януш не хотел отказываться от принятой позы, его, как видно, совсем не смутила недвузначная реакция Гжегожа. — И отнюдь не собираюсь превращаться в пустого мечтателя, витающего в облаках и сражающегося с ветряными мельницами. Да, дорогой мой, я предпочитаю держать в собственных руках представившуюся мне возможность, а не бегать под дождем и ловить ее ситом... Не пойму, где ты такой уродился? — Он с неподдельным изумлением покачал головой. — А ведь вроде бы и неглупый парень! Может, ты просто притворяешься... Но с родными, да и между собой надо быть искренним.

— К чертям собачьим такую искренность, — буркнул Гжегож, встал и с рюмкой в руке отошел к окну, за которым постепенно сгущались ранние сумерки. Спорить с Янушем ему не хотелось, слишком уж откровенно изложил тот свое жизненное кредо — позиций спорных или неясных в его теории, собственно, и не оставалось. Это кредо можно было либо полностью принять, либо полностью отвергнуть. А второе требовало аргументов однозначных и резких, привело бы в конце концов к ссоре, которой Гжегож хотел сегодня избежать. И он предпочел уклониться. Во всяком случае, так следовало понимать его молчание. Януша это, однако, не смутило.

— Нет, брат, придется тебе менять свои взгляды, ой, придется! — продолжал он, отнюдь не обескураженный.

— К чертям собачьим все это! — оборвал его Гжегож с явным раздражением в голосе. — Я предпочитаю пить твой коньяк, но не слушать твоих нравоучений!

«Не мешало бы знать это Кристине. Нечасто доводится слышать нечто подобное, эдакую исповедь без обиняков... Нет, она не согласилась бы с ним. Все-таки она больше сродни мне, чем все остальные. Конечно, она слабая, колеблющаяся, подверженная настроениям, всяким условностям и предрассудкам, но она человек умный и понимает, что моя реакция, моя позиция более верны и справедливы. Однако я, кажется, все-таки скис, — вздыхает про себя Гжегож. — Мало видеть гадость, надо кричать, что это гадость! Надо дать в зубы! Ведь есть же такие люди, как Яниц, как Леон Вальчак, этим людям принадлежит будущее! Только им!»

...Это единственное светлое пятно в череде последних дней, проведенных им в одиночестве в комнате общежития. Никто его не заставлял сидеть там, но он сам решил быть под рукой на случай вызова.

Гжегож чувствовал, что любой день может принести развязку, и все-таки прозевал тот первый день, который стал первым звеном в цепи событий, определивших его дальнейшую судьбу в N. В тот день в гостиницу пришел Леон Вальчак. Гжегож с утра не вставал с кровати. Он лежал, взбив повыше подушку, и без особого интереса читал какую-то книгу, следя за перипетиями судьбы героя, чем-то похожего на него. Он нехотя оторвался от чтения и открыл дверь. Где-то в глубине его глаз притаилось недовольство, вызванное непрошеным гостем. На пороге с несколько растерянным выражением на лице, какое обычно бывает у людей, случайно попавших в чужую дверь, стоял Леон, человек ему близкий и дорогой!

— Входите же, входите! — Гжегож сел на кровать и протянул руку.

Вальчака неприятно кольнуло это обращение на «вы». Прозвучало оно как-то слишком официально и отнюдь не облегчало ему задачи начать разговор, смысл которого, с самого начала представлялся хотя и ясным, но явно превышающим его возможности. Ведь говорить предстояло не о тех вещах, с которыми он привык сталкиваться в повседневной жизни.

— А я смотрю, вам неплохо живется, — Вальчак все еще не мог оправиться от смущения, сказанные им слова прозвучали нелепо, воспринимались как неудачная шутка. — Оно, конечно, отпуск есть отпуск.

— Издеваешься, Леон? — Гжегож вскочил с кровати и придвинул гостю стул. — Я сижу тут как в клетке, а ты — отпуск!

— Прошу прощения, — буркнул Леон.

— Ну ладно, садись, садись. Я рад, что появилась хоть одна человеческая душа. Только давай выкладывай напрямую, что тебя привело. И не крути — ты в этом не силен, а я тоже чертовски не люблю всяких выкрутасов.

— Одно-то уж точно — никто меня не посылал.

— Твое счастье, — неестественно громко рассмеялся Гжегож; он был уверен — без серьезного повода Вальчак не пришел бы. — А мне даже нечем тебя как следует угостить.

— Мне тут по пути попался магазинчик, — рассмеялся наконец Вальчак, и все его смущение сразу будто рукой сняло.

— Если бы ты прежде бутылку принес, я бы решил, что хочешь меня подкупить, ну а в теперешнем моем положении не грех и выпить.

— В каком таком положении? — деланно удивился Вальчак.

— Ладно, не прикидывайся. — Гжегож махнул рукой и направился к встроенному в стену шкафчику, где хранился неприкосновенный запас — банка мясных консервов, предназначенная именно для такого случая, как сегодня. Вальчак не стал развивать эту тему и только следил глазами за Гжегожем, занятым несложными приготовлениями. Еще по дороге в гостиницу Леон все время колебался, а не повернуть ли ему обратно. И тем не менее шел, словно сам тащил себя за шиворот, повторяя мысленно, что сделать это должен именно он, поскольку он, как никто другой из партбюро, в течение нескольких месяцев близко наблюдал работу инженера Гурного, изучил особенности его характера, узнал многое о нем, как раз то, что выявляется только в процессе совместной работы.

— Это моя девушка, Леон, — пояснил Гурный, видя, что Вальчак поглядывает на фотографию Кристины.

— Красивая, — вздохнул Леон, подумав тут же о Ядвиге.

— Единственная, пожалуй, моя опора, хотя несколько и шаткая.

— Ну, зачем же так? — возразил Вальчак. — А мы?

— Кто это «мы»?

— Да весь наш цех, — Леон решил прекратить эту игру в прятки, — весь наш коллектив.

— Ты опять за свое, — усмехнулся было Гжегож, но сразу же посерьезнел. — У тебя, Леон, все как-то получается слишком просто и легко. А мне эта легкость всегда кажется подозрительной. Не думай, я совсем не хочу походить на раздраженного ежа с постоянно торчащими колючками, но мой горький опыт последних дней заставляет меня идти на такое, дорогой мой секретарь.

— Вот поэтому я и пришел. Как секретарь тоже.

— Заместитель секретаря, скажем для точности, — улыбнулся Гжегож.

— Нет, со вчерашнего дня — секретарь.

— Что ты говоришь?! — Гурный схватил его за руку. — Вот это новость! Здо́рово! Поздравляю!

— Спасибо, — скупо улыбнулся Вальчак. — Ну ладно, садись, давай наконец выпьем по рюмке.

— Просто не верится! — Гжегож, опрокинув в рот рюмку, даже не поморщился, словно пил не водку, а чистую воду.

— В том-то и дело, Гжегож, — Вальчак взял инициативу в свои руки, — что ты не веришь нам. Все норовишь действовать в одиночку... А так, брат, ничего не добьешься.

— Ну, и что дальше? — Гжегож несколько успокоился.

— Будет и дальше. Спешить мы, конечно, не станем, да не имеем на это и права. Смерть Гживны на многое открыла глаза, но надо справедливости ради оценить и достижения, и ошибки, не спеша, а то, глядишь, недолго и дров наломать, ни за что людей обидим.

— Давай выпьем за твое повышение. Это, брат, больше, чем твой личный успех.

— Я, в общем-то, не за тем сюда пришел, — Вальчак снова почувствовал себя беспомощным ребенком, наступал решающий момент их разговора.

Гжегож взглянул на него вопросительно.

— Ты, может, не поверишь... — Леон явно колебался, а потом, словно решившись наконец, выпалил: — А, черт побери, я пришел к тебе... ну, как сказать... с самокритикой. Что ты на меня так уставился?

Гжегож и впрямь был изумлен. Сказанное Леоном в один миг перечеркнуло все скопившиеся предвзятые суждения и оценки; а слова обиды, все те тяжелые слова, что слагались в фразы-обвинения, которые он мысленно швырял в лицо своим мнимым и подлинным противникам, стали вдруг пропадать и улетучиваться. Ожили и набирали силу, будто в струе кислорода, те давние мысли, теплые, душевные порывы, все те малые и большие надежды, которые он возлагал на то, что найдет свое место, если уж не в кругу друзей, то по крайней мере среди людей, которые понимают линию его поведения, к которым он испытывает глубокую привязанность. Как вот сейчас, в этой через пень-колоду идущей беседе, в этой тесной, прокуренной комнате, которую он ни за какие деньги не променяет на самый роскошный салон и реки светского пустословия.

— Видишь, Леон, — вздохнул он, и это был вздох нескрываемого облегчения, — слов много, но мне не приходит в голову ничего подходящего. А я не хочу, чтобы здесь у нас прозвучало сейчас хоть одно слово фальши. Лучше продолжай ты...

— Ладно, раз уж я набрался смелости, — с облегчением рассмеялся Леон. Самое трудное, этот казавшийся непреодолимым порог, был теперь позади. — Хотя, по правде говоря, мне немного совестно. Оказывается, ты был прав. Оно, конечно, дело не только в этом — правота она, глядишь, один раз тут, другой раз там. Но не могу простить ни себе, ни всем нам, что мы в нужный момент тебя не поняли и не защитили. — Вальчак помолчал. — Хотя и не по слепоте своей. Ты должен знать и правильно понять: для нас прежде всего — главная цель. Ей мы служим и подчиняем все. Правда, другой раз совесть и взбунтуется, но думаешь: «Значит, так надо, а на всякое прочее не пришло пока время. Тем, кто повыше нас, виднее и лучше знать, какого курса держаться. А наше дело — идти вперед и не шарахаться из стороны в сторону, не разменивать главную цель на мелочи...» А ты смотрел на это проще и резал правду-матку прямо в глаза без всяких тормозов, которые есть у нас. И тебе, конечно, легче, потому как тебя не заботит вся эта механика, которую приходится принимать во внимание при решении многих вопросов... Ну и вот, только эта встряска, эта смерть, и твое самообвинение, и голоса других — все, что копилось месяцами, а может и годами, собралось в кучу и заставило нас снять розовые очки и посмотреть правде в глаза. И мы стали смотреть. А уж коль начали, то не остановимся. Ты должен это знать, потому как дело твое не кончилось, а, считай, только начинается.

— Но отпуск, видно, кончился.

— Похоже так, — поддакнул Вальчак с облегчением, будто сбросил с плеч стокилограммовый груз. — Свое смотровое стекло инженер Гурный, думаю, не выкинул, а?

— Нет, секретарь, не выкинул, — ответил серьезно Гжегож. — Этого я не сделаю никогда и ни при каких обстоятельствах. Запомни: никто и никогда не заставит меня отступить.

...Вечером заявилась целая компания знакомых Куницкого, все в основном с его работы. Одни пытались танцевать в углу гостиной, другие уселись за бридж, не было недостатка и в тостах, как это обычно принято на новосельях.

«Как отличается этот субботний вечер от вечеров у Марты или от наших студенческих вечеринок! А ведь они совсем не так давно оставили студенческие аудитории, — удивлялся Гжегож, сидя в глубоком кресле и вертя в руках пустой бокал. — Но там бьет жизнь, а эти здесь словно подвешены в какой-то пустоте. Они расстались с юностью и с тем, что с ней связано, но неужели они настолько душевно одряхлели, чтобы в них не ожили несбывшиеся надежды и мечты. Как это грустно, честное слово! Не хотелось бы спустя пару лет уподобиться им».

— Что ты тут сидишь, как сыч, потанцуй хотя бы с собственной сестрой, — подошла к нему Мирка и чуть ли не силой вытащила из кресла.

Они закружились в свободном конце комнаты.

— Тяжкая судьба выпала на долю твоей Кристины.

— Она жаловалась?

— Ну что ты!

— Откуда же ты знаешь?

— Слава богу, я не слепая... Да и поговорили мы с ней немного. Послушай моего совета...

— Не сердись, сестренка, — не послушаю. Никого и никогда.

— Значит, сам с усам.

— Вот именно, только я называю это несколько иначе.

— А тебе не кажется, что слишком много у тебя дешевой самонадеянности, мой милый?

— Возможно, должны же быть у человека хоть какие-нибудь недостатки?.. Ты разрешишь Кристине переночевать у вас?

— Что за вопрос!

— Я хотел сказать: нам.

— Почему ты решил, что я ханжа? — рассердилась она не на шутку. — Я же не наша мамочка. В любое время можете приходить сюда без всякого разрешения и не морочь мне, пожалуйста, голову такими глупостями.

— Спасибо. Хотелось, чтобы так и было.

— Не понимаю.

— Чтобы она сюда почаще приезжала. Но боюсь, в один прекрасный день все это ей надоест, вообще все... И мы, и я...

— И несмотря на это...

— Да, и несмотря на это. Если она не сумеет понять того, что для меня в нашем городе наиболее важное, пусть все именно так и кончится. Я люблю ее, но черт побери, жизнь состоит не из одной любви. И человек, который решил идти со мной по жизни, должен это понимать. В противном случае я готов пережить ее потерю.

— Я как-то не могу тебя понять. То ли ты глупец, то ли наоборот... Неужели я недооцениваю тебя, братец?

— Честно говоря, мне это до лампочки.

— Одним словом, начнем все от печки.

— Вот именно, впустую описали круг.

До конца пластинки они танцевали молча. Гжегож, глубоко удрученный, оглохший от музыки, механически переставлял ноги в такт мелодии.

«Как легко это сорвалось у меня с языка: «пусть все именно так и кончится», а ведь я этого, наверное, не смогу пережить. Я люблю ее и стремлюсь к ней каждой своей клеткой. Она как бы часть меня самого. Позади у нас три года учебы, годы мытарств, скитаний, много было всяких тягот и надежд на лучшую жизнь. Надо быть последней скотиной, чтобы предать все это забвению. А ведь я сам упорно пытаюсь уничтожить все, что нас связывает».

В кресле он сидел недолго. Его сразу пригласила одна из дам, муж которой танцевал с Кристиной.

«Не стоит выделяться, — оправдывался он перед собой. — Буду делать хорошую мину при плохой игре, с волками жить... Бонтон в среде новоиспеченных интеллигентов — это, конечно, святыня, — иронизировал он. — Надо отвлечься любыми пустяками, лишь бы безболезненно пережить этот вечер. Но сколько их, таких вечеров, будет еще впереди?!» — появилась вдруг тревожная мысль.

— Я сразу вас узнала, — партнерша не дала ему оставаться наедине со своими мыслями, — хотя ваш портрет и не был особенно удачным.

— А, — улыбнулся он, — вы имеете в виду статью в «Трибуне»? Действительно, там и я, и вся бригада напоминает банду беглых каторжников.

— Но написали о вас хорошо, — не умолкала она. — И, наверно, заслуженно?

— Не думаю, впрочем, журналистам надо о ком-то писать. А мы тут и подвернулись под руку.

Вся эта история с рекламой была ему совершенно некстати. Все произошло случайно. Однажды утром в мартеновский цех явились два корреспондента воеводской газеты. Начальник сделал все, чтобы их сплавить, и передал в руки Борецкого. Тот в ответ на вопрос о лучшей бригаде привел их на шестую печь. Корреспонденты спросили у рабочих, кто их непосредственный начальник. Вызвали Гурного. Один из корреспондентов достал фотоаппарат с лампой-вспышкой и, усаживая всех по очереди на табуретку, щелкал затвором. Второй, стоя рядом с блокнотом, записывал фамилии. Показатели у них были как и у других бригад, наверняка не хуже, но нельзя было сказать, что они намного опередили остальных. Как и весь цех, они взяли на себя обязательства в честь Октябрьской революции и почти полностью их выполнили.

Во время этого спектакля произошел небольшой конфуз. Поначалу Гжегож не придал ему значения, но позднее вынужден был призадуматься. Казик Бялый не захотел фотографироваться.

— Спасибо, обойдусь, — отодвинулся он, когда подошла его очередь.

— Почему? — На лице корреспондента выразилось крайнее удивление. — Вся бригада должна быть в полном составе.

— Спасибо, я обойдусь, — вежливо сказал и на этот раз Бялый.

Но когда его стали убеждать все вместе, он взорвался: «Отвяжитесь вы от меня к чертовой матери, не хочу и все!» — Потом он со злостью швырнул в сторону оказавшуюся у него в руках лопату и отошел к печи.

— Прикажите этому чудаку, — обратился к Гурному один из корреспондентов.

— К сожалению, не могу. — Гжегож уже не улыбался. — Это не входит в его... обязанности. Но выход есть. Позовите Мизеру! — крикнул он Лису. — Это наш сменщик.

Эдек Мизера, конечно, не заставил себя упрашивать. Он старательно, на все пуговицы, застегнул рубашку и охотно, с горделивым блеском в глазах уселся перед объективом.

— Впервые довелось столкнуться с таким случаем, — крутил головой корреспондент. — Что за странный тип? — Он никак не мог уразуметь, почему Бялый не захотел попасть на страницы воеводской газеты.

Когда репортеры ушли в кабинет начальника смены, Гурный отозвал Бялого в сторону и спросил:

— Объясни, Казик, почему ты не захотел фотографироваться?

— А что тут объяснять, — буркнул тот, — меня много фотографировали. Хватит. И вообще... — он заколебался. — Люди меня и так знают как облупленного, и здесь, и дома. Такой герой, как я, им ни к чему.

— Переоцениваешь ты, брат, силу печати, — улыбнулся Гжегож.

— У инженеров одно понятие, а у меня другое, — стоял на своем Бялый. — Я всего год назад вышел из-за решетки. Теперь вам понятно?

— Может, ты и прав, — пожал плечами Гжегож, — только в одном я с тобой не согласен: зря ты придаешь такое значение людским пересудам. Человек прежде всего должен прислушиваться к голосу собственной совести, и если перед собой чист, значит, с ним порядок.

— Со мной не порядок, — качнул головой Бялый. — Если человек один раз замарался, это остается за ним на всю жизнь.

— Ерунду несешь, Казик, — по-дружески хлопнул его по плечу Гжегож. — Я, правда, не знаю, что ты конкретно имеешь в виду, но мне ты кажешься парнем, способным справиться с житейскими передрягами. И с самим собой тоже.

А спустя три дня Гурный убедился, что сам он недооценил «силы печати». «Трибуна» обошла весь завод. Кто-то даже вырезал статью и вместе с фотографией повесил в зале заседаний. На столе диспетчера тоже лежало сверху широко развернутое полотнище газеты. Над Гжегожем иронически посмеивались, и даже этот службист Томза, от которого не услышишь лишнего слова, не удержался от ядовитого намека.

«И правда, — размышлял позже Гжегож, — глупо все получилось. Надо было поступить, как Бялый. Он оказался мудрее меня. По части репутации я ведь в известном смысле мало чем отличаюсь от него. Да, не предусмотрел я, что такого рода отличие — а как там ни крути, это все-таки отличие — может обернуться против нас всех, а против меня — особенно. Здесь ведь много мастеров значительно лучших чем я, однако орденов им никто пока не давал, а я, получается, сам себя прославляю. Это для меня хорошая наука. Эх, дал я маху, надо было спровадить этих двух пижонов в левый пролет, к Пёнтеку».

Вацек Пёнтек вообще тактично обошел молчанием все это событие, хотя его молчание, конечно, тоже имело смысл. Мастер же разливочного цеха Врубель не смог удержаться от злобного выпада:

— Вишь ты, рекламу себе делает, — говорил он сталеварам, — на него здесь что ни день всех собак вешают, а он первым рвется в газету.

Гжегож узнал об этих словах от Яница. Тот, надо сказать, представил все в несколько смягченной форме, но Гурный понял подлинный смысл довольно ясно и скрытую обиду старика тоже. Но Яниц из всей этой истории сделал совершенно иной практический вывод:

— Теперь, инженер, держись, придется и впрямь всем показать, что мы лучшие и газета нас хвалила не зря. Правильно я говорю? Могу под этим подписаться.

— Это будет нелегко, — буркнул Гжегож, но руку старому сталевару пожал крепко.

...И вот теперь партнерша по танцу напомнила ему об этом событии, которое уже через несколько дней всеми забылось. Зато у них в бригаде создалась обстановка большей сплоченности и единомыслия в связи с принятыми обязательствами.

— Гляди, а то угодишь теперь на последнюю страницу под рубрику: «Не проходите мимо», — добродушно посмеивался порой Яниц, когда кто-нибудь из бригады вовремя не управлялся с делом.

Гжегож был признателен за это напоминание. Его будто вновь коснулся отзвук той незаслуженной славы. Эта история, как многие другие, быстро была предана забвению, но, как видно, все-таки теплилась где-то в подсознании людей. «Если даже она...»

— Тяжело там у вас, да? — спросила она, помолчав.

Подобный вопрос задал ему в заключение беседы и корреспондент, когда Гжегож провожал его после смены до проходной.

— Как вы только выдерживаете этот грохот, чад, дым? Да еще в такой жаре! Я за час буквально обалдел.

— Это и понятно. Еще тяжелее выдержать целую смену, неделю, а тем более месяц, зато через год вы не променяете эту работу ни на какую другую... Заметьте — люди работают здесь подолгу и не уходят.

— Это вы хорошо сказали. Я могу сослаться на ваши слова в статье?

— Если хотите выставить себя и меня идиотами.

— То есть?

— Да кто нам поверит! — рассердился Гжегож на недогадливость собеседника. — Вы вот мне сейчас не верите, не так ли? Вам сейчас больше всего хочется принять ванну и отправиться поскорее куда-нибудь в кафе. Давайте лучше оставим все как есть. Не надо делать из нас ни героев, ни тем более мучеников.

Вот и теперь он не мог найти слов, чтобы ответить ей, сказать что-нибудь подходящее, но в то же время ему не хотелось и обижать ее. Она была красива, женственна и явно пыталась казаться умной.

— Тяжело, — проговорил он, — но, что делать, приходится сражаться за сталь.

— Зачем вы смеетесь надо мной?

— А что мне остается делать?

— Вы очень милый...

— Я пролетарский сын и не успел еще набраться хороших манер. Они, похоже, передаются с молоком матери, а я...

— Мне нравится ваша задиристость. Вы напоминаете мне моего старшего брата. Он специалист по мостам и дорогам, — добавила она.

Но Гжегож вошел в роль и не мог уже остановиться.

— Жаль, что не мужа.

— Вы действительно не воспитаны, — проговорила она шутливо.

— Простите. Я начинаю валять дурака и при этом никогда не знаю меры.

— Если бы вы пришли не с такой красивой девушкой, я дала бы вам свой телефон, — рассмеялась она, — а так вижу, у меня нет никакой надежды.

— В порядке компенсации я приглашу вас на свою свадьбу.

Так, перебрасываясь словами, они танцевали, пока не кончилась долгоиграющая пластинка.

Гжегож подсел к Кристине и Янушу. Но они не обратили на него внимания, занятые беседой. Улучив момент, он включился в разговор, но вскоре понял, что втроем им не о чем говорить. Кристина злилась на него и не скрывала этого. Она оживленно разговаривала со всеми, притворяясь веселой. И чисто по-женски, словно рассерженная гусыня, пыталась досадить ему. Гжегож в конце концов пригласил ее танцевать.

— Ты неплохо развлекался, — проговорила она. — Я все видела.

— Это что-то новое. Прекрасно, — он теснее прижал ее к себе. — А эту рыжеволосую я пригласил на нашу свадьбу.

Она коснулась губами его щеки.

— Я не хотела тебе говорить: мой профессор вернулся раньше. Я сдала уже свою работу на кафедру.

Ее слова вызвали раздражение. Лицо у него застыло, движения стали скованными, словно у манекена. Он молчал, не знал, что сказать ей, и понимал, что любое слово приведет к ссоре.

«Да, значит, это конец. Прежде я мог делать вид, будто у нас есть еще время и все как-нибудь образуется, утрясется. Она поймет и уступит, убедившись, что мое решение бесповоротно. А теперь что же получается? Она защитит диплом, получит должность в институте, а мне пришлет прощальную открытку с пожеланиями успехов. Нет, я не могу до этого допустить! Махну на все рукой и уеду. Да, вернусь в Катовицы! Сегодня же скажу ей об этом».

Они лежали на тахте в комнате Януша. Гжегож не мог уснуть, лежал молча. Ему вспомнилась ночь в доме у Марты, когда он так же вот молчал, борясь сам с собой, и тогда он почти решился и уже представил мысленно себе ее счастливое, радостное лицо, хотя все никак не мог подавить копошащихся где-то в глубине сознания сомнений. Вот и теперь что-то сковывает язык, мешает произнести эти слова, а ведь к концу вечера он окончательно решился. Потом много пил, был весел, шутил, рискованно играл в бридж, одним словом, сбросил с себя наконец тяжкое бремя сомнений и чувствовал себя свободным, раскрепощенным человеком.

«Так и сделаю, — все время повторял он, — так и сделаю. Я люблю ее, это главное. Остальное не важно. Хватит мне драться здесь с этими обормотами, которых радует каждый неверный мой шаг и которые готовы избавиться от меня любой ценой. Хватит, сыт всем этим по горло, всеми этими бесконечными стычками, и с начальством, и с подчиненными, надоело это идиотское положение, когда я фактически и ни с теми, и ни с этими, а по существу один. Первые считают меня неисправимым скандалистом, а вторые не верят, что это может что-нибудь изменить и реально им помочь. Поберегу здоровье, как-никак человек живет один раз, об этом нельзя забывать. Да, пора кончать, завтра же подам заявление об уходе, и черт их всех побери! Оформят, конечно, в два счета, Мисевич только этого и ждет... А секретарь? Вальчак?.. — Его снова одолевают сомнения, и сомнения эти горьки, он твердо убежден: любой выход для него плох, а следовательно, выхода вообще нет, какое бы он ни принял решение, в итоге все равно он понесет издержки, большие или меньшие, но так или иначе от какой-то части своих прежних надежд ему придется отказаться».

Поглощенный этими сумбурными мыслями, он не заметил, как Кристина уснула. Услышав ее ровное дыхание, он посмотрел на ее нежный профиль совсем уже другими глазами и, осторожно перегнувшись, выключил бра.