Гжегож с удивлением открыл глаза. Проснулся он не от надоедливого пронзительного звонка будильника, просто сработал рефлекс, каждодневная, многомесячная привычка. И только спустя какое-то время до его сознания дошло: сегодня не надо торопливо вскакивать с постели, наспех одеваться, чтобы в пять пятнадцать выбежать из общежития.

С чувством огромного облегчения думает он о тех пятнадцати минутах, которые отделяют ночь ото дня — от пробуждения до выхода из дома, каждая из которых заведомо связана с теми или иными действиями: бритье, как обычно, тупым лезвием, лязганье зубами в ванной под струями холодной воды, кипячение чая, первая сигарета, торопливая и небрежная уборка постели. Одним словом, спешка — следствие нескольких украденных для сна минут, который всегда слишком рано обрывается, не восстанавливая полностью работоспособности.

Гжегож снова закрывает глаза, расслабляет мышцы. Сегодня незачем вскакивать ни свет ни заря, что неизбежно вызывает в памяти казарменные порядки, знакомые по летним военным лагерям. Правда, там его будила резкая команда, а не равнодушное дребезжание будильника. Команда дневального, который злорадно приветствовал конец бессонной ночи, или дежурного сержанта, у которого вообще всегда было плохое настроение независимо от времени суток. Теперь же здесь, в комнате общежития, их заменили собственные распоряжения. И прежде всего одно, главное — не опоздать к неопределенному, по существу, времени. К неопределенному — потому что на работу надо прийти до гудка, договориться обо всем со сменщиком, иметь запас времени, чтобы согласовать все детали, иначе за эти несколько сэкономленных минут придется потом расплачиваться многими часами.

К чувству беззаботного удовольствия вдруг примешивается беспокойство: а что дальше? Но все напряжение вчерашнего дня, позднее возвращение после встречи с Барбарой Яниц берут свое. Он зарывается головой в подушку и просыпается в девятом часу, хотя ему и кажется, что заснул всего на несколько минут.

Гжегож садится на кровати. Выбраться из теплой постели его заставляет не столько внутренняя убежденность в том, что пора вставать, сколько ожидание того, что сегодня произойдет. Затем он, словно автомат, совершает обычные свои утренние манипуляции, правда, на этот раз медленнее и более обстоятельно. Обжигая губы горячим чаем, садится у окна и с наслаждением затягивается сигаретой. С теплом вспоминает минувший день и вечер, проведенный с Барбарой. Но прежде всего, конечно, вчерашнее утро и тот разговор, а в разговоре он остался самим собой, как всегда, упрямым и прямолинейным Гжегожем Гурным.

Он пытается восстановить в памяти беседу, хотя хорошо понимает, что она не имеет особого значения и никто никогда не узнает о ее последствиях, она происходила без свидетелей. И тем не менее разговор имел решающее значение в его конфликте с Мисевичем. Он, Гжегож, первый бросил кости на зеленое сукно стола.

Начальник отдела кадров Журек, полный, пышущий здоровьем мужчина, присутствие которого в тесном, заставленном мебелью кабинете — еще одно свидетельство столь частых здесь нелепостей, удивительно долго перебирал разбросанные на письменном столе бумаги, наконец он нашел подписанный раньше, быть может еще вчера, приказ о его отпуске. Гжегож молча разглядывал служебный бланк, едва скрывая разочарование. После вызова по телефону и вчерашней угрозы Мисевича он ожидал другого. Даже был уверен, что шеф не остановится на полпути, не спрячет, словно страус, голову в песок, а предпримет решительные меры в ответ на брошенное ему в лицо тяжкое и недвусмысленное обвинение. А там уж один только шаг до широкой огласки в дирекции комбината, в партийном комитете и даже в прокуратуре.

Собственно, так оно и случилось. Если Гжегож мог позволить себе не спешить, потянуть время, то Мисевичу многолетний опыт подсказывал, что лучшая оборона — это нападение, а не беспомощное топтание на месте.

«Я был уверен, что меня уволят. А шеф оказался не настолько глуп, чтобы дать мне лишний козырь. Решил отыграться, хотя я слышал и о таких штучках. Сунут человеку в зубы трехмесячный оклад и — привет. Но со мной такие номера не пройдут».

— Я не просил отпуска. — Гжегож положил приказ на стол.

— А ваша просьба и не требуется, — спокойным, почти скучающим голосом ответил кадровик, — это не март и ноябрь, когда мы не можем отправить работника в отпуск без его согласия. Вы знаете инструкцию?

— Нет, но уверен, что вы знаете ее прекрасно.

— Следовательно, не о чем больше и толковать, — кадровик развел руками, но в глазах его не было обычного в таких случаях притворного сочувствия.

— Понятно. Но все-таки вы разочаровали меня. Я ожидал большего.

— Вы чертовски догадливы, Гурный.

— И все же ошибся.

— Потому что вы многого еще не понимаете. Того, например, что мы не любим увольнять сотрудников, осложнять им жизнь поисками новой работы. Мы предпочитаем, чтобы они уходили по собственному желанию... — Он умолк, ожидая, что Гжегож поймет его и доскажет остальное сам.

— Продолжайте, пожалуйста...

— Мы разговариваем с вами с глазу на глаз. Моя обязанность состоит только в том, чтобы вручить вам приказ об отпуске... Надеюсь, вы умеете думать, во всяком случае, так о вас говорят.

— Все вы дерьмо, а не люди. — Гжегож встал и с грохотом задвинул стул. — Но мы же, — добавил он, видя в глазах Журека злой блеск, — разговариваем с вами без свидетелей. — Он громко, вызывающе рассмеялся. — Я пришел к вам только за получением приказа об отпуске.

Этот издевательский смех долго еще стоял у него в ушах, и когда он передавал свои бригады Борецкому, и когда прощался с Вальчаком, и когда ехал трамваем к Яницу.

Только теперь он понял, что ехал тогда к старику, чтобы все ему рассказать. Однако случилось не так, как он предполагал. И он об этом ни капли не жалеет. Не потому, что жаловаться он не любил и не умел. Нет, не потому. Просто весь облик Яница, спокойная его уверенность, весь тот, казалось бы, незначительный разговор с ним, несколько горьких слов о работе — теперь уже только формально — его бригад, все это помогло ему немного успокоиться. Неожиданно пришло прозрение: значит, коллектив сталелитейного цеха — это в большинстве своем люди, такие, как Франтишек Яниц, от которых, несмотря ни на какие неблагоприятные стечения обстоятельств, ему не следует ждать ничего плохого.

И эта уверенность, возникшая после вчерашнего разговора, помогла ему успешно справиться с мимолетной слабостью и подавленностью, он не чувствовал теперь себя потерпевшим кораблекрушение, плывущим к берегу с непомерно тяжким грузом, от которого он никак не может избавиться и который тянет его ко дну.

Гжегож смотрит на часы. До назначенной встречи в партийном комитете почти еще три часа. Есть время сесть за стол и спокойно, все взвесив, написать обстоятельное заявление, затем поставить свою подпись под этим самым трудным в его жизни документом, в котором, клеймя своих противников, ему придется упомянуть также и свое имя как одного из виновников смерти сталевара Юзефа Гживны.

Секретарь парткома — человек уже немолодой, ему далеко за пятьдесят. Гжегож не раз видел его на торжественных заседаниях, собраниях, демонстрациях. Да и не только там — секретарь парткома нередкий гость в цехах, частенько видели его и в мартеновском, запросто беседующим со сталеварами. До сих пор Гжегожу казалось как-то неудобно присоединяться к таким беседам, поскольку для этого не было достаточных оснований. Но сейчас он не видел никого другого, кому мог бы поверить свое дело, кроме этого человека, которому многотысячная организация комбината «Страдом» оказала доверие, избрав в четвертый раз секретарем парткома.

И вот Гжегож с надеждой смотрит на несколько угрюмое квадратное лицо, массивные плечи, крупную, побеленную сединой голову. С надеждой и в то же время с беспокойством: а вдруг этот человек не сумеет понять его до конца, проявит нетерпимость или, того хуже, недоверие к нему как к беспартийному. Он не может избавиться от этих опасений, хотя широко распространено мнение, что секретарь — человек толковый, разумный, не чурается трудных человеческих проблем, уважаемый коллективом за смелость и честность.

Гжегож сразу же выложил все свои сомнения. Почему он пришел именно сюда, в партийный комитет? Сюда, а не в какое-то другое место? И почему именно сейчас? Однако секретарь парткома не дал ему закончить. Он понимающе улыбнулся, будто ему и так все было ясно, дал понять, что не нужны ему предисловия.

— Я все знаю. Мы говорили сегодня об этом с Вальчаком. Кстати, не в первый раз, товарищ Гурный.

— Я не член партии, какой же я вам товарищ? — запротестовал Гжегож, сам не понимая, откуда взялся в нем дух противоречия.

— Товарищ, — секретарь парткома снова едва заметно улыбнулся.

— Это неправильно.

— От вас зависит, чтобы было правильно.

— Возможно! — все еще воинственно ответил Гурный, но, встретив взгляд секретаря, тоже улыбнулся, сраженный необычной логикой собеседника.

— Да, товарищ Гурный, — снова повторил он слово «товарищ», не вкладывая в него, однако, никакого особого смысла, — нам вместе надо все хорошенько обдумать. Это касается не только вас одного...

— Поэтому я к вам и пришел, ведь со своими личными делами я привык справляться сам. Плохо ли, хорошо ли, но сам.

— Вы мне таким и кажетесь, хотя не думайте, что я это вполне одобряю. Ну, давайте закурим, главное, мы нашли исходный пункт, а это порой самое трудное... Теперь к делу, мой дорогой.

Разговор оказался трудным, сложным, не раз заходил в тупики и начинался сызнова, пока не обнажались очередные новые пласты искренности. Взвешивались факты не только действительно важные, но и пустяковые, несущественные. Учитывались эмоции, царящая в коллективе атмосфера, суждения и объективные, и другие, не по злой воле оказавшиеся далекими от истины.

Секретарь парткома слушал внимательно, лицо его оставалось спокойным и непроницаемым, чуть ли не безразличным. Но Гжегож вдруг понял, что нарисовал картину одностороннюю, и тот ради объективности обязан сопоставить сказанное им с объяснениями тех, на кого он, Гжегож, так яростно нападал. Это его право и вместе с тем обязанность, поскольку на этого человека возложена столь высокая ответственность. Иначе он не сидел бы за этим столом четвертый срок подряд. И поэтому Гжегожа не возмущает иногда слишком долгое молчание секретаря парткома, и вопросы его не кажутся каверзными и назойливыми. Одним словом, где-то это просто беседа, быть может, немного исповедь, но никак не допрос или следствие.

И когда разговор подходит к концу, Гжегож наряду с огромным облегчением испытывает удовлетворение, как от успешно выполненного трудного и ответственного задания. А когда секретарь провожал его до двери, у него было такое ощущение, будто он идет под руку с надежным союзником, который не любит бросать слов на ветер, и уж если берется за дело, то не остановится на полпути, не оставит в беде.

Только выйдя на просторную площадь перед заводом, Гжегож вновь ощутил беспокойство, будоражащее нервы нетерпение от сознания того, что теперь придется ждать, сидеть в бездействии, хотя он и привел в движение лавину, которой выбирать не дано, она может обрушиться на головы всех. Он понимал, что в таком состоянии не сможет вернуться в свою комнату, не сможет сидеть один в четырех стенах, ничем ему не обуздать свое нетерпение, это не для него — роль пассивного статиста.

Значит, Бронек? Единственный в этом родном городе человек, он, как тихая и безопасная гавань. Вчера Гжегож так ему ничего и не сказал, вспылил и ушел, не просидев у него полчаса, будто чувствовал, что внизу ждет Барбара Яниц со своим нелепым предложением провести вместе вечер.

Гжегож стоит на трамвайной остановке и терпеливо ждет. Терпеливо, значит не так, как всегда. Он пропускает вперед поток пассажиров и, не обращая внимания на отдавленные ноги, безвольно дает затолкать себя в угол задней площадки. Он не ощущает больше привычной связи с этими людьми, суетящимися, спешащими, раздражительными, нервными, готовыми ссориться из-за любого пустяка, преувеличенно оживленно ведущими пустые и никчемные разговоры, которые, по сути, просто сотрясение воздуха. Улицы города, словно реки, лениво плывут навстречу. Трамвай, будто лодка без рулевого, швыряемая волнами от берега к берегу.

Он сам не знает, как очутился перед невзрачными воротами мастерской, где работал Бронек. Его приятель попал сюда сразу же после окончания профессионально-технического училища. С тех пор прошло лет восемь или десять.

Гжегож миновал узкий двор, огражденный с одной стороны высоким каменным забором, а с другой — глухой стеной кирпичного здания, и минуту спустя открывал уже тяжелую дверь в мастерскую. В помещении вдоль стены — длинный ряд слесарных столов, а у окна небольшой токарный станок. Справа пресс, гальванические ванны, электромоторы, стальные прутья, трубы. В углу он заметил какой-то покрашенный суриком металлический каркас. Бронек стоял спиной к входу у второго токарного станка. Часы над дверью показывали двадцать минут четвертого.

— Эй, ты, — Гжегож хлопнул приятеля по плечу, — стахановец, взгляни на часы.

В мастерской крутилось еще довольно много людей в засаленных комбинезонах.

— А, отпускник, — засмеялся Бронек, сдвинув на лоб защитные очки.

— Точно, но дело не в этом. Я все равно бы пришел.

— Ну ладно, дай только закончу эту деталь, черт бы ее побрал. Начальник просил.

— Просил? — удивленно поднял брови Гжегож. — Значит, у вас как в Версале?

— Почти, — с напускной серьезностью ответил Бронек, — подожди немного, я сейчас закончу. Не хочется терять хорошего клиента.

Гжегож развернул газету и сел возле слесарного стола, на котором стоял разобранный сгоревший электромотор. Читать ему не хотелось, и он стал украдкой наблюдать за Бронеком. Тот надвинул на глаза очки и склонился над какой-то деталью, поминутно останавливая станок, чтобы измерить неизвестно откуда берущимся в его ловких руках штангелем диаметр обрабатываемой втулки.

«Во всяком случае он доволен своей работой. Хоть и настоится целый день на ногах у станка так, что спина ноет, зато достанет из патрона деталь, прикинет, вставит в отверстие шаблон, и знает, что сделал хорошо, что его труд не пошел насмарку. Он наглядно осязает результат своей работы и знает, что может сделать ее хорошо, как она начерчена на захватанном эскизе. Как ему не позавидовать, если сравнить это с вечной моей неуверенностью?.. Здесь люди не вступают в конфликт со своим трудом. А так ли? Конечно, ведь это не тяжелая индустрия, а сфера обслуживания, хотя, впрочем, они здесь знают дело не хуже, а может, даже и лучше, чем те, кто клепает, как автоматы, серийную продукцию. И отношения здесь чуть ли не родственные, нет спроса, хотя им тоже нередко приходится поломать голову, чтобы отремонтировать какую-нибудь довоенную рухлядь... Но касательно отношений надо, пожалуй, поосторожнее. Конфликтов не бывает только там, где не работают. Если даже начальник «просит», а не рычит, как бешеная собака».

Гжегож чувствует, как снова накатывается на него усталость — дают себя знать вчерашний день, нервный, тяжелый, длинный, и нелегкий вечер, и беспокойная ночь. Он часто просыпался, ему снились какие-то невероятные истории с Кристиной в главной роли. И находились они в прямой связи с письмом, которое он нашел рано утром в окошке у дежурной. В конверте лежала записка в несколько слов: «Приеду в субботу, у меня все в порядке. Кристина». Никогда еще не писала она так коротко; она обычно присылала письма не менее чем на четырех страницах, о делах важных и неважных, и заканчивала бесчисленными «постскриптумами», заполнявшими все свободные места. Сны были нехорошие, рождавшие недобрые предчувствия, противоречащие тому, о чем она уведомляла в записке. Предчувствия были явно необоснованными, поскольку от ее приезда, даже если он что-то менял, не могло быть хуже, чем было.

Гжегож не хотел признаться даже самому себе, что ему мешает вернуться в общежитие, заставляет бродить по городу не только его нетерпение после беседы в парткоме, но и растущая тоска по этой женщине. Тут он переставал понимать самого себя: ведь не сегодня же он лишился аппетита, стал подавленным, раздражительным и вспыльчивым. Почему же в своем одиночестве все свои муки без любимой женщины прежде он умел — по крайней мере внешне — подавлять, а теперь они начинают брать над ним верх. И довольно основательно выбивают из привычного ритма.

— Ну вот и все, — Бронек швырнул на шкафчик очки, проверил еще раз размеры изготовленной детали. — Намучился я с этим чертовым конусом. А эту рухлядь, — он похлопал испачканной в масле рукой по станине токарного станка, — давно пора выбросить на свалку. Хотят, черт побери, творить чудеса на таком старье.

— Хорошо получилось?

— Спрашиваешь, — Бронек улыбнулся. — Стал бы я торчать здесь зря столько времени.

— Тогда собирайся и пошли.

Несколько минут спустя они шагали к воротам. Вахтер махнул на прощанье рукой. Бронек успел переодеться, теперь на нем был костюм, чуть, правда, поношенный, но вполне еще приличный, и Гжегожу просто не верится, что это тот самый парень в замасленном комбинезоне и грязном берете на голове, за которым он только что наблюдал в мастерской.

— У меня есть предложение зайти куда-нибудь перекусить.

— Старушка моя обидится. Пойдем лучше ко мне.

— Не вздумай, брат, отказываться. Прощаю тебе только по случаю первого раза.

— Ну ладно, ладно, известно, если ты вобьешь себе что-нибудь в голову, тебя не переубедить. — Бронек внимательно посмотрел на Гжегожа. — А что это ты вчера так быстро убежал?

— Зато быстро вернулся, — буркнул в ответ Гжегож, и дальше они шли уже к центру города молча.

Бронек Велёх знал, если Гжегож захочет рассказать, расскажет, а не захочет, не помогут никакие уговоры. А ведь он, Бронек Велёх, догадывался, что именно привело к нему его друга: вчера он так и не успел толком ничего рассказать о своей истории.

— Я одет неподходяще, — замялся было Бронек перед входом в ресторан.

— Для этого времени дня сойдет, — утешил его Гжегож, окинув, пользуясь случаем, критическим взглядом и свою одежду. — Ты что, забыл, в каких нарядах мы являлись сюда когда-то, — неожиданно вспылил он, — и даже, черт побери, на танцы.

— Это, вероятно, во мне заговорило мое пролетарское происхождение, — засмеялся Бронек и первым направился к двери.

Они сели за столик возле пустой в это время эстрады. Тут же появился официант, сунул меню и исчез. Гжегож внимательно окинул зал. За соседним столом сидела довольно многочисленная компания мужчин и женщин. «Похоже, дружный коллектив отмечает «тринадцатую зарплату». И вдруг среди них Гжегож увидел Мирку. Взгляды их встретились, он кивнул ей, стараясь придать лицу безразличное выражение. Мирка расплылась в улыбке и сразу начала шептаться со своими соседками.

— Посмотри, кто здесь сидит. — Гжегож кивком головы указал на Мирку. — В этом городе не успеешь сделать и шага, как обязательно наткнешься на кого-нибудь из знакомых.

Спустя минуту Мирка уже сидела за их столиком.

— Признаться, — сказал Гжегож после взаимных приветствий, — я несколько удивлен, встретив тебя здесь. Хорошо, что со мной Бронек, а не твой Януш.

— Не волнуйся, это делегация из ГДР. Мы пригласили их на обед... Ты же обещал нас навестить, Гжегож, — сказала Мирка с упреком. — Обещал же! Мы получили новую квартиру, — она стала путано объяснять, как их найти, назвала адрес, который ему ничего не говорил, поскольку речь шла о совершенно новом районе. — Переезд надо отметить.

— Я не знал.

— Ты что, не был дома?

— Нет.

— Схожу за официантом, — поднялся Бронек, — и посмотрю, что у них в буфете.

— Сиди, сиди, — схватил его-за руку Гжегож. — Скажите, пожалуйста, какой деликатный!

— Вот именно, — поддержала его Мирка, — не валяй дурака, Бронек.

— Выпьешь с нами рюмку? — спросил Гжегож.

— С удовольствием. Только сначала провожу до автобуса. Я сейчас. — Делегация как раз направилась к выходу.

— Ты чем-то раздражен, Гжесь? — спросил Бронек. — И не возражай, я вижу, тебя что-то мучает. Ты что, боишься?

— Нет, но в субботу приезжает Кристина.

— И это вывело тебя из равновесия? — Бронек засмеялся. — Ну, не болтай, брат.

— Это, именно это, и знаешь, больше всего! — неожиданно для себя поделился Гжегож. — Я так больше не могу. Мне осточертели и эта кочевая жизнь, и эта мрачная клетушка в общежитии, и постоянная нервотрепка, и неопределенность, и все эти запугивания... Куда пропал этот чертов официант?

— А как же я? — продолжал улыбаться Бронек. — Ты когда-нибудь думал о моем положении? Чем оно отличается от твоего?

— А? — Гжегож с удивлением посмотрел на Бронека, будто впервые увидел его. — Да, это, пожалуй, верно, у нас обоих собачья жизнь. Только я думал, она тебя устраивает, думал, это именно то, чего ты добивался.

Бронек до неприличия громко рассмеялся, будто они опорожнили уже не одну бутылку. В смехе его сквозила горечь. Но он ничего не сказал, только покачал головой, как бы удивляясь наивности и непонятливости своего друга.

— Ах ты чертов молчун, — пробормотал Гжегож и схватил его за плечо. — Я давно чувствую, что ты от меня что-то скрываешь.

— Скрываю, — признался Бронек, раздумывая, стоит ли говорить дальше. — Просто я не хочу опережать события, боюсь...

— Ты считаешь, что удивил меня, да? Нет, брат. Бывает, человеку кажется, что он нашел то, что искал, и самого господа бога поймал за бороду, а тут в одно мгновение все рушится, и человек попадает в лужу, ни дать ни взять — мокрый петух.

— Да, такое бывает, ты прав, — поддакнул Бронек, задумчиво морща лоб.

К обеду они заказали бутылку водки. Гжегож знал, что ему не следует пить, вчера он решительно отметал подобные мысли, понимая, что это слабость. Но сейчас оправдывал себя тем, что хочет Бронек Велёх. Нужен какой-то переход от обычного повседневного бытия в состояние невесомости, это необходимо для взаимной откровенности и доверительности. Неловкость, внутренняя сдержанность в обычных условиях не позволяли выходить за рамки, которые определили не они, но которых, желая того или нет, придерживались. Сейчас Гжегожа страшила только перспектива провести вечер в одиночестве. «До вечера еще далеко, все выветрится, — оправдывал он сам себя, — схожу куда-нибудь в кино». Он был уверен, что встреча с другом не кончится так просто. Все в поведении Бронека говорило о том, что с ним тоже творится что-то неладное, он ждет подходящего момента, чтобы поделиться своими горестями. Итак, к его собственным заботам добавляются пока ему еще неведомые заботы друга. Вызвать Бронека на откровенность было делом нелегким. Они отлично знали друг друга много лет, чуть ли не всегда, как порой казалось Гжегожу.

Они были ровесниками. Мать Велёха, когда Гжегож бывал у них дома, нередко корила их, что они холостяки, и вздыхала: когда же ее сын наконец женится и остепенится. Хотя оснований для вздохов у нее не было и сетовала она скорее по привычке, ибо Бронек, если не задерживался в мастерской, все вечера просиживал дома за книгами. Но мать никак не оставляли опасения, что это ему в один прекрасный день надоест и он совершит непоправимую ошибку. Гжегож вспомнил то время, когда он еще не знал Кристину, они частенько вместе выезжали за город, ходили в кино с разными девушками. Но не придавали большого значения этим юношеским «прогулкам», просто им импонировало, что есть кто-то близкий, кого можно иногда вспомнить, иногда поревновать или просто помечтать о будущем.

И вдруг его осенила мысль: Барбара Яниц! Недавно, выходя из кинотеатра, он видел их в уличной толпе. Они о чем-то оживленно говорили. Барбара весело смеялась. Занятые собой, они не заметили его. Тогда он к ним не подошел. Это вышло непроизвольно: было поздно, и он торопился на последний трамвай. Потом он понял, что его появление не вызвало бы у них восторга. Ему даже показалось, когда он шел некоторое время за ними, что им хорошо вдвоем. И окончательно в этом уверился, видя, как Бронек взял ее под руку, а Барбара еще теснее прижалась к нему. Гжегож вспомнил сейчас эту сцену, и его что-то кольнуло. Он тут же выругал себя за эти дурацкие мысли. Вот совсем случайная встреча с этой искренней и открытой девушкой пробудила в нем симпатию к ней, он знает ее сомнения, она поделилась с ним в кафе, его влекло к ней, чем-то она похожа на него, наверное, своей незадачливостью. Вернувшись в общежитие, он не придал их встрече значения. И вот сегодня утром вдруг понял, что не должен больше встречаться с ней, иначе может оказаться в безвыходном положении. Он думает сейчас об этом с некоторым сожалением, потом ее девичью фигурку заслоняет образ Кристины, в памяти вдруг крупным планом всплывает ее лицо, большие ясные глаза.

— Что с тобой, Гжегож? — Бронек осторожно кладет ему руку на плечо.

— Ничего, — очнулся тот и настороженно взглянул на друга, словно опасаясь, как бы Бронек не прочел его мысли.

— Мне показалось, ты меня не слушаешь. Вроде тебя здесь и нет, — потряс он его за плечо.

— Я все понял, Бронек. Тебе запала в душу дочка Яница. Как ее там: Баська. Ну, не выкручивайся и налей-ка.

— Как ты догадался? — поразился Велёх.

— Я видел ее глаза, когда она говорила, что берет у тебя читать книги. Вот и все. Для меня этого достаточно.

— Оказывается, ты наблюдательнее, чем я, — грустно сказал Бронек. — Ну, давай выпьем, а то нечем будет закусить.

— Не понимаю.

— Не знаю, как тебе объяснить... Вообще, все это странно. Я всегда смотрел на нее как на сопливую девчонку и никогда иначе не воспринимал. И вдруг однажды на ее именинах, поздравляя ее, я так и поперхнулся. Не думай, я не был пьян. Это случилось сразу, только я вошел. Я стоял перед ней, как баран, с разинутым ртом и очухался, когда все вокруг расхохотались.

«Отлично тебя понимаю, — хотел сказать Гжегож. — У меня было так же. Я, помнится, слонялся на этом проклятом балу, как бездомная собака. И когда встретил в коридоре Кристину, гроша ломаного не дал бы тому, кто сказал бы, что это продлится больше, чем один танец. А пробыл с ней до утра. На другой день ждал ее вечером у дома, замирая от страха, что она не выйдет на свидание.

— ...я думал, лопну от злости, встану и дам по морде этому ее приятелю, Зигмунту... Сам не пойму, почему все кончилось мирно. Правда, напился я тогда как свинья. Несколько дней потом стыдно было показаться ей на глаза. Но она, кажется, все поняла правильно.

— С виду она вроде умная девушка.

— В этом-то все и дело.

— Ты о чем?

— Рано или поздно она поступит в институт, а я, — он развел руками, — простой рабочий.

— Ну и дурак же ты, — проговорил Гжегож. — Остальное доскажу тебе, когда вернусь.

«Нельзя оставлять его в таком состоянии, — подумал он о Бронеке, направляясь за официантом, хотя, возможно, имел в виду в какой-то степени и самого себя. — Он сейчас как бы на распутьи, может наделать глупостей, из-за которых придется потом страдать, но и не хочет упустить возможности — а вдруг это в первый и в последний раз. И я не могу ему сказать: это, мол, меня не касается, это твои личные дела. Не могу, если хочу и дальше считать себя его другом».

Вернувшись к столу, Гжегож увидел, что Велёх сидит с Миркой. Немецкая делегация уже ушла. Он был не в восторге от встречи с сестрой, хотя в иной ситуации с удовольствием бы посидел с ней: из всех родственников с Миркой он обычно легче всего находил общий язык. Но сейчас...

«Надо же было встретить ее именно сегодня... Она нужна нам сейчас как телеге пятое колесо. Хотя, может, оно и к лучшему... Бронек успеет немного остыть после своих признаний».

Гжегож тяжело опускается на стул, открывает только что купленную в буфете пачку сигарет. Рюмки уже налиты.

— Молодцы, вижу, вы оба уже позаботились, а я так и не нашел этого типа.

— Твое здоровье, Мирка, — поднимает рюмку Бронек.

— У меня уже язык заплетается, — отказывается она. — А знаете что? Давайте поедем к нам, устроим Янушу сюрприз. Захватим с собой бутылку, — добавляет она, чтобы не отбить у них интереса к предложению.

— Он чертовски обрадуется, увидев нас, — буркнул в ответ Гжегож.

— Почему ты его не любишь?

— Гжегож не любит бросаться всем на шею, — примирительно вмешивается Бронек, почувствовав агрессивные нотки в голосе Гжегожа.

— И говорят, что это достоинство, — обиженно замечает Мирка.

— Я никогда не объявлял, что не люблю его, — возразил Гжегож, — просто как-то не задумывался над этим. Он мне совершенно безразличен. А вообще — он не в моем вкусе, сестренка. Я не мог бы, например, в него влюбиться.

— Глупости болтаешь.

— А мне так хочется.

— Ну что ты, собственно говоря, имеешь против него?

— Ничего. Это — человек, к которому ничего нельзя иметь... Ни симпатии, ни антипатии. И все потому, что он сам — ни-ка-кой... Извини, — добавил он, видя ее вытянувшееся лицо, — мне не хотелось тебя обижать, но ты так настойчиво этого добивалась, что я вынужден был сказать все, что я о нем думаю. А в общем, он парень что надо, — Гжегож попытался хоть как-то смягчить свои слова. Но они вызвали совершенно обратную реакцию.

— Мне пора, — сказала Мирка и решительно встала из-за стола.

Бронек выжидательно молчал. Гжегож поднялся вслед за ней, но не пытался ее задержать и лишь сказал:

— Я провожу тебя до гардероба.

«Зря испортил ей настроение. Я ведь действительно ее люблю и уважаю... Но что я могу поделать, если он такой пижон. Она когда-нибудь сама поймет, что я прав, и, надо думать, рано или поздно прозреет и раскусит его».

— Ну, как же ты все-таки поживаешь, Гжегож? — спросила Мирка, когда они стояли в холле, устланном мягким ковром. Сонный, толстый гардеробщик без всякого интереса наблюдал за ними. У всех швейцаров и гардеробщиков в выражении лица есть что-то общее, правда, трудно уловимое, но есть. Какое-то презрение к окружающим и сознание собственной важности.

— Да как тебе сказать, — и плохо, и хорошо. Сейчас, например, плохо. Одним словом, на однообразие жаловаться не приходится.

— Ты виделся с Владеком?

— Да, наш братишка славный парень. Жаль, что блуждает где-то по свету. Мне его иногда очень не хватает.

В свой последний приезд в N. Владек вытащил его в воскресенье из общежития, прямо с постели. Окинув комнату критическим взглядом, он ничего не сказал, сел на стул у окна и молча ждал, пока Гжегож оденется.

— Ты живешь, как студент, — заговорил он, когда они зашли в ближайшее кафе выпить по бокалу вина. — И долго ты собираешься находиться в таком положении? По-моему, так нельзя. Я тебя, конечно, не призываю, по примеру наших стариков, привезти им внука, но уверен, что долго так не протянешь. Измаешься вконец и натворишь каких-нибудь глупостей.

Он не решился, как Гжегож ни настаивал, точнее сформулировать свои опасения, но в течение всего разговора был хмур и озабочен. Ему все же удалось затащить Гжегожа домой на обед, и это их несколько примирило, как, впрочем, и прогулка потом по городу.

— Красивая девушка, — сказал Владек, прощаясь с Гжегожем, — та, фотография которой у тебя в комнате. Жаль, что не удалось с ней познакомиться, она мне явно нравится. У нее такие глаза, что ей нельзя не верить. Держись за нее и постарайся не упустить. Да не будь таким самонадеянным! Научись хоть иногда склонять голову перед людьми. Я старше тебя всего на четыре года, но жизнь знаю получше тебя, мой дорогой. Плохого я тебе не посоветую.

— Вы очень похожи, — говорит Гжегож Мирке, — и слова говорите одинаковые. Если даже учесть, что вы брат и сестра, все равно это невероятно.

— Ну, обзови нас еще моралистами.

— Ты сама это сказала.

— Так когда же ты все-таки зайдешь? — спросила она серьезно, пропустив мимо ушей очередную его колкость. — Только не пытайся откручиваться.

— В субботу или в воскресенье, вместе с Кристиной.

— Отлично. Приходите лучше вечером в воскресенье, у нас будет еще несколько человек.

Гжегож вернулся к Бронеку. Тот сидел с отсутствующим выражением и смотрел в большое венецианское окно, за которым медленно опускались сумерки.

— Ну, Бронек, что мы здесь делаем?

— Пытаемся, вероятно, найти вчерашний день. Почему ты ее не задержал, она славная женщина.

— Если честно — я тоже ее люблю.

— «Если честно». Когда ты перестанешь наконец подходить ко всем людям с одной меркой? Ты их делишь всего на две категории: на тех, которые за тебя, и на тех, которые против, на тех, взгляды которых близки твоим, и на тех, с мнением которых ты не согласен. Это не лучший подход к оценке людей, Гжегож.

— Ничего, обхожусь, дружище.

— Вот именно — обходишься, — вздохнул Бронек, — да что говорить с тобой об этом!