Дверь открывает дочь Яница.

— Здравствуйте, — официальным тоном произносит Гжегож, — я хотел бы видеть Франтишека Яница, — он смотрит на нее внимательно, с интересом, скорее угадывая, чем узнавая знакомое по детским годам лицо восемнадцатилетней девушки.

— Отец болен, — отвечает Барбара.

— Именно поэтому я и пришел. Я с завода, меня зовут Гжегож Гурный, мы с вашим отцом вместе работаем, — представляется он.

— Так мы ведь знакомы. Я вас...

— Ну да, — сказал он несколько смущенно, — вы сестра Метека. Кто бы мог подумать, что из тогдашней малявки вырастет такая славная девушка.

— Из чего, из чего? — переспрашивает она с напускной обидой.

— Из малявки, — весело смеется Гжегож.

«Интересно, помнит ли она тот случай с незадачливым своим купанием?» Но он не собирается ей об этом напоминать.

— Так вы, надеюсь, меня впустите? — спрашивает он.

— Ну, конечно, конечно, простите, я зазевалась... Отец, к тебе гость, — кричит она в полуоткрытую дверь.

— Какой там гость! — протестует Гжегож из-за ее спины.

Вместе они входят в комнату. Яниц действительно лежит на диване, но выражение лица у него такое, будто болезнь не особенно ему докучает. Он откладывает в сторону газету и делает приглашающий жест рукой, показывая на стул.

Гжегож садится и с минуту молча смотрит на хозяина. На следующий день после смерти Гживны Гурный был здесь неподалеку — у Бронека. Ему надо было поделиться с кем-то своим душевным смятением.

Возвращаясь тогда домой, он встретил Яница. Сталевар стоял у пивного киоска и медленно потягивал из кружки. Гжегож взял его под руку и отвел в сторону. Яниц подумал было, что Гжегож под хмельком, и удивленно на него уставился, но тут же понял, в чем дело. Он попытался зазвать Гжегожа к себе и продолжить разговор дома, но через несколько минут уходил последний автобус, и Гурный не поддался на уговоры. С тех пор о деле Гживны они старались больше не говорить. А если порой случайно и задевали эту тему, тут же умолкали. Именно в тот раз, прощаясь, Яниц сказал Гжегожу:

— Я из тех людей, которые, если что и знают, болтать зря не любят. Поэтому меня уважают и товарищи и начальство. У нас очень уж много развелось умников, все норовят осчастливить мир. А это не так-то просто и не так-то легко. Пусть каждый занимается своим делом, да получше, а не заглядывает другому через плечо. Мне немало уже лет, и я успел кое-чему в жизни научиться. Что мне в вас нравится, так это то, что вы любите и хотите работать.

— Я хочу, Яниц, только правды и справедливости.

— И только-то! — воскликнул Яниц.

— Только, — многозначительно повторил Гжегож. — А потому самому себе я в первую очередь должен говорить правду прямо в глаза, я не хочу прятаться за вашу спину. Нет, не потому, что боюсь быть вам обязанным, — хотя и это тоже противоречит моим принципам, — а потому, что такой путь я избрал с самого начала и не думаю с него сворачивать на проторенные другими тропки. И пусть лавров на этом пути я пока не собрал, все же уверен, что в конце концов верх будет мой.

— А я не собирался вас укрывать, — запротестовал Яниц. — Я во всем с вами согласен. И пусть даже у меня коленки тряслись от страха, на вашем месте я поступил бы точно так же.

Это признание было крайне важным для Гжегожа. Несмотря на явно противоположное мнение, высказанное тогда в цехе Яницом, его искренние слова о том, что он солидарен с ним, что поддерживает принятое Гжегожем решение (хотя ведь поначалу Яниц пытался перестраховаться — выпустить плавку и призвать на помощь начальника смены), были значительнее и убедительнее, чем то, ранее сказанное, продиктованное инстинктом самосохранения.

Отсюда, видимо, и шло ощущение внутренней общности со старым мастером во все последующие тревожные дни, полуфинал которых разыгрался сегодняшним утром в отделе кадров.

— Что прикажете вам подать? — шутливо спросила Барбара. — Ну, инженеру, конечно, кофе? Как раз только что смолола.

— Вы, молодежь, без кофе теперь и жить не можете, — вставил Яниц. — А я пятьдесят с лишним лет прожил без этой гадости — и ничего.

— Спасибо, — приподнялся Гжегож, — я предпочел бы чай.

— Вы не любите кофе?

— Хуже — не могу.

— Ну чашечку, — уговаривала Барбара.

— Не подбивай человека на нехорошее дело, — вступился Яниц. — У нашего мастера сердце уже пошаливает.

Яниц знал, что он имеет в виду. По цеху слух об этом, правда, как-то не распространился, но в их смене все знали. Они работали тогда ночью, шестую ночь подряд. Гжегож был уже диспетчером у Борецкого. Это была адская неделя. Работа диспетчера, хотя и менее ответственная, чем у печи, также требовала напряженного внимания, как говорится, — полной отдачи. В его обязанность входило отмечать на громадном листе бумаги обстановку на всех печах старого и нового цехов, обеспечить миксер чугуном, следить за своевременной подачей вагонов с шихтой, контроль за обстановкой в стрипперном отделении и на копровом дворе. Он с трудом постигал эти обязанности, но редко обращался за помощью к начальнику смены — разве что в случаях, когда не хотели точно и в установленный срок выполнять требования, передаваемые диспетчерским пунктом. Здесь все друг друга знали. Большинство, особенно служащие отдела технического контроля, работали в цеху долгие годы и знали друг о друге буквально все. Да, впрочем, и те, что пришли незадолго до него, незадолго — значит год, два назад, успели уже сжиться и в трудных случаях часто вопреки инструкциям друг друга выручали. Ему же на это рассчитывать не приходилось. И он долго не мог понять, почему то, что другим удается провести с такой сказочной легкостью — достаточно одного телефонного звонка, шутки или крепкого словца, подкрепленного обещанием встречи в «Металлурге», — ему давалось с огромным трудом. Трудной эта неделя была еще и по другой причине. После окончания семестра к нему в N. на несколько дней приехала Кристина. Все свободное время они проводили вместе. Приходя с работы, он немного дремал у нее в номере, но фактически почти не отдыхал. Им хотелось использовать каждую свободную минуту; они бродили по городу, ходили в кино, а чаще всего просиживали в кафе, где было тепло и уютно. Он пил тогда кофе стаканами — только крепкий кофе и мог поставить его на ноги, когда подходил вечер и надо было бежать в общежитие, чтобы переодеться в спецовку и ватник.

Именно в ту шестую ночь, около двух часов утра, наклонившись со своего диспетчерского вращающегося кресла за какой-то слетевшей бумагой, он упал на каменный пол, совершенно не понимая, что с ним происходит, и лишь ощущая какую-то блаженную сладкую истому, которой организм, обессиленный длительным недосыпанием, не мог противостоять.

В диспетчерской всегда кто-нибудь толкался, и в тот раз был Пёнтек, он усадил Гжегожа на ящик из-под аккумулятора, а видя, что тот не приходит в сознание от легких шлепков по лицу, позвонил в заводской медпункт. Через несколько минут приехала машина «скорой помощи». Гжегож тут же пришел в себя, едва к носу поднесли нашатырный спирт, потом его напоили теплым чаем. Остался лишь след: небольшая кровоточащая ссадина на виске. Но он чувствовал сильную слабость и не мог встать — ноги были как ватные. Несмотря на нерешительные протесты и просьбы оставить его в покое, его все-таки положили на носилки и через несколько минут доставили на заводской медпункт. Осмотрев Гжегожа, врач сделал ему укол и, вняв в конце концов его уверениям, что он совершенно здоров, а это лишь минутное недомогание, вызванное переутомлением, распорядился отвезти Гурного в общежитие.

Но Борецкий всполошился и после этого случая, когда Гжегож наконец с трудом обрел прежнюю форму, назначал его в дневную смену. Он не хотел слушать никаких уверений и требовал справку от врача, где бы черным по белому было написано, что Гжегож здоров и может работать ночью. Ему нужна была бумажка на случай, если подобное недомогание произойдет с Гжегожем в более опасной обстановке, когда он, скажем, будет пролезать под вагонами или поднимется на кран проверить состояние свода. Дело снова дошло до перепалки, поскольку Гжегож категорически отказывался. «А потом вы еще потребуете от меня бумажку, что я вообще жив, — заявил он. — Не пойду. Я обследовался при приеме на работу. И нечего выставлять меня этаким несчастным мальчиком. Не будьте перестраховщиком. Смешно». Борецкий оскорбился, но отстал, однако в течение нескольких ночных смен наблюдал за его поведением. Гжегож был этим даже доволен, — вроде бы немного успокоил своего начальника, а чувствовал он себя хорошо. Спустя какое-то время история стала быстро забываться. В сознании сохранилось лишь одно: с кофе надо осторожнее, сердце в любой момент может сдать. И все-таки сейчас он сказал:

— А, ладно, будь что будет, один раз живем. Только, пожалуйста, крепкий, если уж пить, то кофе, а не бурду.

— Мне бы надо обидеться. Вы считаете, что я не в состоянии приличный кофе сварить?

— Если ты дашь нам по капельке чего-нибудь покрепче, мы тоже не обидимся, — крикнул ей вслед Яниц.

— И то правда, — поддержал его Гжегож, — но в меру, Франтишек, как-никак — вы все-таки больной.

— Да какой там больной! Мне уже осточертело валяться здесь. Денька через два выйду на работу... Видать, где-то простыл... Да и годы уж не те, кости старые... А что там у нас слышно?

— Все по-прежнему... Пятую поставили на капитальный ремонт.

— Уже? — удивился Яниц. — Ее же пустили незадолго до моей.

— Блащик из смены «А» поджег свод. Отвалился кусок чуть ли не два на два. Перед самым пуском...

— И плавку не выпустили?

— Да нет, кое-как выпустили в большие изложницы.

— Замордовал печь, антихрист. Да и первый сталевар у него тоже торопыга, а в нашем деле спешить надо не торопясь, с толком.

— Сняли его, — буркнул Гжегож, — как водится.

— Хорошо, что не в вашу смену случилось.

— Хорошо-то хорошо, да зато на моей совести другие грехи.

— Постепенно поубавится, — улыбнулся Яниц. — Сталеваром никто сразу не родится. Даже инженер Томза, хоть он ко всем и цепляется, и больно много умничает, вряд ли сварил за всю свою жизнь больше десятка плавок, да и то половину наверняка в брак.

Гжегож недоверчиво засмеялся, но слова эти доставили ему удовольствие. Томза действительно считал себя непогрешимым оракулом, хотя сам никогда не занимался никаким конкретным делом. Только и знал подгонять да указывать на ошибки.

— Ты не смейся, милый. Их тогда и было-то всего два инженера на весь цех, вот он сразу и вышел в начальники пролета. А вы знаете Янаса, сталевара первой печи в смене «В»? Так он, почитай, несколько лет был начальником смены... Да, такие вот прежде были у нас начальники, и работа ничего себе — шла. Правда, плавки тогда продолжались десять, а то и двенадцать часов, не то что теперь — шесть, от силы восемь... А Томза как в поговорке: «Не помнит вол, как теленком был», — засмеялся Яниц беззлобно, как видно, его скрытое недовольство заместителем начальника цеха давно уже поостыло.

Барбара внесла кофе и небольшой графин с водкой. Поставила все на стол, который, по предложению Гжегожа, придвинули ближе к дивану.

— Одно плохо, хотят забрать у нас Вальчака на место Олеха.

— Ну и как, вы согласились?

— Нет, но если начнут настаивать? Бялый был раньше первым подручным и, наверно, сейчас справится.

— Бялый, — поморщился Яниц. — Честно говоря, я не очень ему доверяю. Не понимаю, зачем он вернулся в цех. Чего ему у нас надо? У него были возможности — он ими не воспользовался... По мне бы лучше уж Лис...

— Зенек слабоват, а это тяжелая работа. Здесь нужен крепкий парень, уж если возьмется за пику, так чтобы искры летели. Да вы это и сами лучше меня понимаете.

— Зенек не слабый, — вмешалась Барбара, но тут же под взглядом отца смутилась, — справится, он только кажется таким.

— А вы его знаете?

— Он наш сосед, — ответил за нее Яниц, — в этом году заканчивает техникум. А голова там тоже нужна... Но лучше бы остался Вальчак. Печь от него не убежит, он заслужил и рано или поздно получит ее... Ну ладно, давайте-ка лучше попробуем, что тут нам дочка принесла. Не будем зря голову ломать над тем, чего нет.

Они выпили — Яниц понемногу, цедя сквозь зубы, Гжегож — залпом.

— Что-то домашнее, — проговорил он, причмокнув. — Я плохо в этом разбираюсь, но хороша, чертовка!

— Эта наша фирменная.

Гурный просидел у Яница около часа. Говорили в основном о делах заводских, и Барбара, сославшись на заботы по хозяйству, оставила их одних. Уходя, он постучался на кухню попрощаться. Барбара сидела за столом с Зенеком Лисом, и они о чем-то оживленно беседовали. При его появлении испуганно подняли глаза, словно их застали на месте преступления.

— Молодец, — обратился Гжегож к Лису, — не забываешь начальство. Что ж не зашел?

— Я как раз только что... — стал сбивчиво объяснять Зенек.

— Так иди, иди, — Барбара первой справилась с замешательством, — а я провожу гостя до ворот.

Во дворе они остановились.

— Почему вы редко сюда заглядываете?

— Куда?

— К своим.

— Это сложный вопрос, — вздохнул Гжегож, — долго рассказывать...

— А я бы послушала.

«Зачем?» — хотел он спросить, но потом подумал, что это не простое любопытство, а доброжелательный интерес к его жизни.

— Вы знаете Бронека Велёха? — спросил Гжегож.

— Конечно. Я часто беру у него книги.

— Я сейчас иду к нему. Думаю, он будет рад, если мы зайдем вместе.

— Видите ли... — заколебалась она, — Зенек Лис, это...

— Ага, понимаю, — улыбнулся он.

— Ничего вы не понимаете, — возразила она живо. — Это мой товарищ, но... — она понизила голос, — может быть, мне удастся зайти к Бронеку позже.

— Не усложняйте себе жизнь. Я не в претензии.

Бронек оказался дома. Он сидел, уткнувшись по обыкновению носом в какой-то роман. Его несколько удивил поздний визит, но он догадывался о его причинах.

— Ты был у своих? — спросил Бронек.

— Нет, у Яница. Он простудился и слег. Надо было его проведать, — добавил он так, словно оправдывался. Это вызвало на лице Бронека хитрую усмешку.

— Да, — подхватил он, — ты правильно сделал, тяжело старику.

— Ну что ты, — засмеялся Гжегож, — он уже здоров и рвется на работу.

— Я не то имел в виду... Дочь его не сдала в институт.

— Он ничего мне не сказал... Нет, я не заметил, — добавил он в замешательстве; самообладание Яница показалось ему просто невероятным.

— Ты удивлен? Яниц — твердый мужик и не любит плакаться в жилетку.

— Жаль и девчушку, и старика, — тихо проговорил Гурный, неприятность Яница задела его словно личная неудача.

— Провалила экзамен по математике. Впрочем, для девушки это не такая уж трагедия — посидит год дома и снова попытает счастья.

— Меня поражает Яниц, — Гжегож грустно улыбнулся, — да и я тоже не сказал ему самого главного. Как-то язык не повернулся.

— А что случилось? — удивился Бронек. — Если, конечно, не секрет, — добавил он подчеркнуто вежливо.

— Ты знаешь, — глаза Гжегожа зло сверкнули, — мне сегодня дали отпуск, отпуск, которого я не просил. А между строк намекнули, чтобы использовал его для подыскания другой работы, а не для поездки на курорт... Практически это называется «освобожден от служебных обязанностей».

— Вот мерзавцы!.. Зря ты все-таки не послушался моего совета.

— Почему мерзавцы, просто люди, — отрешенно проговорил Гжегож. — А тебя я действительно не послушал. Пойми, старик... Ты прежде никогда не говорил мне о дочери Яница, — попытался он вдруг обычным своим маневром отвлечь от себя внимание. — Помнишь, как я вытащил ее из воды?

— Помню, Гжесь... А не говорил, потому что нечего говорить. Хотя, быть может, из-за этой неудачи с институтом Барбара стала мне как-то ближе. Она совсем уже взрослая, а я все относился к ней, как к сопливой девчонке.

Гжегож проявлял нетерпение, то и дело поглядывая на часы. Он не сказал Бронеку, что ожидает ее прихода — решил сделать ему сюрприз, но не получилось — она не пришла.

Выйдя на улицу, он с удивлением увидел ее стоящей у дома. Она казалась сейчас как-то меньше, будто сжалась. Воротник ее поплинового плаща был поднят. Вероятно, она ждала уже давно. Гжегож заметил, что щеки ее покраснели от холодного ветра.

— Почему вы не поднялись наверх? Что за ребячество? — рассердился он. — Так не поступают взрослые девушки.

— Я не люблю сплетен.

— Ну уж так сразу и сплетен, — засмеялся он.

— Вы не знаете нашей улицы.

— Это я-то не знаю?! — изумился Гжегож. — Я знаю эту чертову улицу чересчур хорошо. На нее нужно махнуть рукой — это единственный способ от нее избавиться.

— Вам хорошо говорить, вы мужчина.

— И то правда, а когда-то в нашей округе было куда интересней, но вы этого не помните. Ни одна девчонка не могла привести сюда своего парня. Они их провожали только до собора, а дальше шли одни. Доставалось им от нас, хотя, собственно, никто ими не интересовался. Но честь улицы не позволяла нам терпеть эти амуры. Глупость, конечно...

— И вы тоже их били?

— Тоже, а что мне оставалось делать? Если я провожал какую-нибудь девчонку в Заводье или в Остатний Грош, меня там ждал такой же прием, — рассмеялся он снова.

— Вы находите это смешным?

— Нет, глупо... Теперь вроде бы все это смешно, но тогда воспринималось серьезно. Впрочем, что это меня вдруг потянуло на воспоминания? Давайте лучше подумаем, чем нам заняться.

— Может, рискнете еще чашку кофе?

— Рискну, — он взял ее под руку, — и еще чего-нибудь покрепче. Как-никак я в отпуске.

Они шли молча. Фонари раскачивались на проводах, пятна света плясали по мостовой, отражаясь бликами в лужах, похожих на расплавленный металл. Пересекли улицу у магазина, залитого потоком неонового света, за ним — туннель тьмы, брешь между зданиями, обнесенную высоким забором со светлыми пятнами афиш и плакатов.

«Сейчас не время для прогулок, — думает Гжегож, — для ненужных прогулок. Зачем понадобилась ей эта встреча? Я начальник ее отца и ее парня... И она знает, что Мирка работает в институте — вздор, какое это имеет сейчас значение... Но мотивы ее мне все-таки непонятны. Черт возьми, я, кажется, становлюсь подозрительным».

— И потянуло же вас на прогулку в такую погоду!

— Пришла вот фантазия.

— В вашем возрасте это простительно.

— Не прикидывайтесь стариком. Все равно не поверю, что вас не потянет на безрассудства.

«Ты, девочка, и все твое поколение стремитесь в себе что-то перекричать, — подумалось Гжегожу. — Свои первые поражения в мире взрослых и разочарование в свободе. Вы хотите по-прежнему нас удивлять, словно ничего не случилось, отстаивать свою независимость, которая, по сути, есть чистая фикция, мираж, как и многие ваши убеждения... Я-то уразумел это по собственному опыту и, кто знает, не становлюсь ли иногда и сейчас в подобную позу... О боже, — вздохнул он, придя вдруг в веселое расположение духа, — кажется, мне доставляет удовольствие прогулка с этой глупенькой юной девочкой, да еще в такую погоду...»

Они вошли в кафе. Посетителей почти уже не было. Сели за первый попавшийся столик, у самого входа. Барбара поправила волосы, смотрясь в зеркальную стену. Гжегож вынул сигареты.

— Вы курите? — подвинул он ей пачку.

— Нет, но закурю, — она достала сигарету.

— Вы решили действовать сегодня назло маме? Или кому-нибудь еще?

— Вот именно — еще. Быть может, вам.

— Я не так самонадеян. Чем же я обязан вашему вниманию, скажите, пожалуйста?

— Сама не знаю, — ответила она серьезно.

Гжегож встал и подошел к «меломану». Выбрал мелодию, опустил в отверстие два злотых. Раздались звуки джаза.

— Вам нравится?

— Мне — нет, а вам?

— Мне тоже нет. Я хотел доставить удовольствие вам.

— Ох, тогда простите.

— Пустяки. Обычная вещь... когда встречаются два человека. Не огорчайтесь.

— У меня немало и других огорчений. Правда, в какой-то степени я с ними уже смирилась, да, смирилась, хотя думаю, что сумею их еще преодолеть.

— Я знаю, Бронек мне говорил... Не беспокойтесь, это останется между нами, — добавил он, заметив ее встревоженный взгляд.

— Больше всего мне жаль отца, — сказала она тихо. — Я у него теперь последняя надежда. Смерть Метека была для него страшным ударом. Внешне он вроде бы и пришел в себя, но в душе ужасно переживает. И не мне бы доставлять ему новые огорчения.

— Вы очень переживаете?

— Нет, мне кажется, нельзя делать из этого трагедии. Но я как-то омертвела, ничто меня не интересует, не увлекает. А когда я начинаю размышлять, все представляется мне ничтожным и бессмысленным.

— И потому вы ищете общества человека, находящегося в подобной же ситуации? Возможно, даже в худшей... — добавляет он, помолчав.

— А вы тоже сомневаетесь в смысле всего того, что нас окружает?

— И да и нет. Чего, в сущности, стоят все эти сомнения. Главное, чтобы человеку было на что или на кого опереться. Чтобы в нем не умерла вера. Мне думается, человек может пережить любые потери, если только не потеряет самого себя.

— Бронек очень помог мне в трудную минуту. А Зенек — наоборот. В его глазах мне все время виделась какая-то жестокая радость от того, что я провалилась и осталась прежней девчонкой с Огородной улицы.

— Вы слишком впечатлительны и несправедливы. Он спокойный, обстоятельный парень. Своим подозрением вы обижаете его. Они оба наверняка хорошо к вам относятся.

— А разве у вас никогда не было сомнений в отношении близких вам людей? — многозначительно спросила Барбара.

— У меня не может их быть. Я имел достаточно много времени, чтобы найти ответ на разного рода сложные вопросы. И мне кажется, я успел все-таки немного себя познать.

— Вам можно позавидовать.

— Не надо иронизировать.

— Я вообще сегодня то и дело попадаю впросак. — Она слегка улыбнулась и взяла его за руку. — Я знаю, вы одиноки, порвали с родителями, не все ладится у вас на заводе. Я даже знаю о вашей девушке, видела вас с ней однажды здесь летом. Мне много говорили о вас отец и Бронек. Особенно после этого ужасного случая. Я поняла, что Бронек очень о вас беспокоится, он рассуждал как бы сам с собой, а я была при этом невольным свидетелем... Кстати, именно оттого я не захотела сегодня подняться к нему наверх, он, наверное, был бы смущен.

— Это вы напрасно. Он умный парень и многое может понять. У него есть одно замечательное качество: ничему не удивляться. Если бы я, к примеру, целый год к нему не заходил, не писал, а потом в один прекрасный день явился бы с чемоданами, он не моргнул бы и глазом... Я очень ценю его. Сознание, что он со мной, на моей стороне, помогает мне во всех трудных случаях. Он никогда ни о чем не спрашивает. Слушать умеет, как никто другой, и знает: если я что-то ему рассказал, значит, должен был рассказать, значит, исповедь принесла мне облегчение или уверенность в его молчаливом одобрении. Мы можем иной раз бродить часами и не сказать друг другу ни слова. Часто слова ни черта не стоят и ничего не означают, а молчание, не деланное, конечно, и не вынужденное, говорит во сто крат больше... Так бывает у нас и с Кристиной, когда мы слишком долго вместе и начинаем уставать от общения.

— Вы очень ее любите?

— Люблю, — говорит он без смущения, поднимая бокал с вином. — И все во мне сущее тянется к ней, буквально все. А упряжка, в которую я влез, удерживает меня здесь за шиворот.

— Не понимаю.

— Ничего удивительного. Я и сам не могу этого объяснить: ни себе, ни ей. Так порой бывает, Барбара. Проживет человек на свете десятки лет и думает, что себя-то уж во всяком случае знает насквозь, знает, чего хочет от жизни и где в этой жизни его место. А потом приходит испытание, и все это рассыпается, как карточный домик, а человек оказывается на пустом месте беспомощным, словно новорожденный ребенок. Остается одна надежда — если из этого вообще есть выход — спустя какое-то время стряхнуть с себя оцепенение и начать игру сначала, опять старательно строить домик, наивно полагая, что это уж в последний раз. Но, черт возьми, человек и должен так поступать, на то он и человек!

— Все это звучит не очень оптимистично.

— Конечно. Но думаю, это все же лучше, чем дешевые иллюзии, и через этот опыт стоит пройти. Тем более что мы сами хотим самопроверок. Нам свойственно смаковать горечь переживаний, при этом мы чувствуем себя богаче и более уверенно. И даже — вот уж действительно парадокс — с большей надеждой смотрим в будущее. Как я сейчас, когда, казалось бы, для этого у меня меньше всего оснований. Таковы мы есть, хотя и не хотим в этом признаться. И я, и вы, и вообще все. Любим мы играть перед собой и миром эту комедиантскую и, в сущности, никому не нужную роль.

— Вы, Гжегож, один раз уже вытащили меня из воды.

— Что значит «один раз»?

— Сегодня я чувствую себя как тогда. — Она посмотрела ему прямо в глаза, и он ей поверил, в них не было никакой дешевой слезливости, он увидел лишь гаснущую угрюмость и вспыхивающий в глубине блеск.

«Пожалуй, в какой-то мере я ответил не только ей, но и себе тоже», — подумал он, удивляясь, какой оборот приняла эта поначалу невинная беседа, какая в ходе ее с ним произошла эволюция: от отрицания своих первых опрометчивых суждений до искренней исповеди, исповеди скорее перед самим собой, чем перед этой, в общем-то, совершенно чужой ему девушкой.