Из-за Васькиной лютости сторонились люди его пасынка Степана Десятова и пророчили: «В конторе служит, такой же будет». Но другие возражали, указывая, что с малых лет простоял парень изо дня в день за конторкой на переписке бумаг, а не стал полицейским подручным.

Васька свирепствовал, а чёрмозские парни помирать не собирались, они отряхивались от затрещин да просились на вечерку[42], как обычно, к Степановой бабушке Наталье, старой бобылке (вот тоже гнездо ведьмино, которое хотел бы уничтожить Васька).

Бабушка Наталья просьбу парней уважила, только оговорила:

— Пущу, но ложки свои несите, мои до единой переломали.

Лишь только зажгут по избам огни, девушки, прижимаясь друг к другу, робкой стайкой пробираются на вечерку. После страшных рассказов — их у любой бабки короб — боязно выходить на улицу: в святочные вечера нечистая сила по закуткам караулит.

Обычно в «жировой»[43] избе до прихода «музыки» старушки кой-какие чинно беседуют или девушки поют. Сегодня первым явился нетерпеливый ученик Миша Ромашов, светло-русый, круглолицый, слегка рябоватый, в ярчайшей рубахе. Он ждал с нетерпением студентов-горняков во главе с Петей, которого почитал более главного уральского инженера.

Ввалилась группа ряженых[44]. Озорникам все дозволено, и один пристал к девчушке с «деликатным» разговором:

— Чего это у тебя, как у пермячки, ворот зашит?

— Замуж выйдет, дите кормить будет, тогда и пуговку дадут, чтоб расстегивалась, — заржал второй и, показав на Ромашова, посулил: — Вот тебе и жених! — И уже Ромашову нахваливал: — У нас, Миша, девушки, что репки: сладки и крепки. Не то что ваши усолицы-соляницы[45], как судачихи тухлоглазые.

От смущения у Мишки выступил пот и на щеках разгорелось пламя, да такое, что, кажись, обесцветела его яркая рубаха.

Народ прибывал. Девушки плясали, когда с горняком Мичуриным пришел Мишин кумир Петя, всегда со всеми вежливый.

Шустрый парень, наряженный девицей, завесил лицо тряпкой, жался к придурковатому племяннику Васьки и шепелявил:

— Почто, Сенечка, красивенький, скучаете? Я — Грунятка Бойкова, в вас влюбленная. Неужели безответно сохнуть заставите?

— Гли-ко[46]! — расплылся в улыбке Сенька и, обернувшись к пошедшему Степану, крикнул: — Степаша, братка, как дядя полицеймейстер объявился, так и девки меня примечать стали. Раньше-то куда глядели! — Он оттолкнул было «деваху». Но «Грунятка» так нескромно его щипнула, что Сенька только крякнул и сам погнался за нею. Она ловко ускользнула и, притопывая, манила на середину избы.

«Чтоб ты сгинул, родственник новый», — пожелал Степан.

Парни перемигивались и оборачивались: «Только бы сама Груня не пришла!» — И вдруг — ряженый едва успел спрятаться — в дверях появилась настоящая Груня, конечно без тряпичной маски.

Недалекий Сенька не заметил подмену, скалил крупные лошадиные зубы и ухлестывал за Груней, старался, раз уже его поманили, а Груня шарахалась, как от чумного. В перепуге она столкнулась со Степаном и спряталась за его спину. Тут объявили новый номер: «Кузнец идет!»

Снаружи сильно ударили в стену, по сеням затопали, и появился «кузнец». На лице слой сажи, в руках деревянный молот.

— Я тебе золотое колечко, а тебе бруслет сковал, — условно оделял «кузнец» девушек, требуя за «поковку» поцелуй.

Одна попробовала уклониться, так подручные схватили, поволокли и, как ни брыкалась, ткнули лицом в копченую рожу. Ее жених натянуто улыбнулся. Он крицы ворочал в горне, мог накостылять по шеям «кузнецу» и подручным, но постеснялся порушить общественное веселие.

Перемазанная не успела оттереть сажу со щеки, как уже схватили Груню. Робкая девушка не крикнула, но Степана обожгли страдальческие глаза.

— Не тронь, — сказал он, решительно выступив вперед.

— Откуда взялся? — завопил «кузнец» и схватил Степана за грудки. В избе нависла драка, подручные «кузнеца» весело поплевали в ладошки.

— Он — наш, — остановил Петя. Ромашов тотчас сорвался с места и примкнул к Пете.

— Дери своих, чужие бояться станут, — усмехнулся Мичурин, вставая. Самый высокий, лохматый: волосы у Мичурина вихрами вперед и назад, черты лица резкие. Когда не смеется, так испугаться можно.

— Нечего друг дружку молотить… Вроде из ребячества выросли. Пора разуму набираться, — сказал Петя и посулил с риском навлечь на себя кару за крамольные речи: — Книжки есть интересные. Вот послушайте сказку о Коньке-Горбунке. Зачин такой: «За горами, за лесами, за широкими морями, против неба на земле жил старик в одном селе…»

— Ха-ха! Против неба! Аккурат у нас! — отмяк «кузнец».

— А конец такой: «Царь велел себя раздеть. Два раза перекрестился. Бух в котел и там сварился». Придет минута, расскажу вам всю, а вы разгадаете, для кого сказка сложена…

Тут все разом отругали «кузнеца», балалайки рванули, ложечники подхватили «музыку», и пошла «ходи изба, ходи печь!».

Раз пожалел Степан Груню — значит, полюбил, но он-то еще не знал об этом, и даже скажи кто-нибудь, так мысли не допустил бы, что мог влюбиться в девчушку. Он посматривал на Груню и успевал заметить благодарный взгляд, хотя Груня тут же опускала глаза. Крупная слеза осталась на ее щеке, но это, может быть, еще и от тревоги за Степана.

— На, не реви, — украдкой подал ей Степан оловянный перстенек.

— За подарок целоваться, поди, полезешь, — отклонила Груня, неприязненно даже оттолкнула, а у самой руки трепещут, не от стыда же, конечно.

Вот те на! Хотел просто приветить малую в залатанных отцовских валенках. Теперь, пораженный, остановился: «Ну и ну! Какая выросла! Да та ли тонкая Грунятка, быстрая, как уклейка-рыбка[47]! Бровь длинная, высокая. А глазищи-то! Красавица!..»

— Бери, дурочка!

Девушки с восторгом и завистью оценили подарок рослого парня. И Петя заметил Груню: «О-о! Ты смотри, какую выглядел… А я-то все сижу, в книги уставясь».

Груня убежала домой и, никогда не думавшая ни о ком, решила гадать. Сняла крест — так положено, хотя это и страшно, — перед сном привязала к поясу замок, заперла его, а ключ положила под голову. «Суженый-ряженый, отомкни меня», — прошептала она и не то уснула, не то забылась.

Степан, Федька, Петя и Мичурин ушли с вечерки к Алехе Ширкалину, а разгулявшийся «кузнец» и его дружки за полночь озоровали на улице.

— Постучим новоселу, — кивнул один на избу Василия-розгача.

— А надо! — загорелся «кузнец» попутно отплатить и Степану.

Парни навалили к дверям дрова, жерди; от соседей приволокли бороны, телегу без колес. Всей артелью взяли бревно с затесинами — приставная лестница на чердак — нацелились в угол и стукнули. Со святых полок посыпались иконы. Ошалелый Василий спросонья кинулся к дверям, по отпрянул от наваленной рухляди и, как баран, заблеял истошным голосом:

— Бе-е-е-да-а-а!

— Ладно, — успокаивала Надёха, — не срамись,

Степану и Федьке пришлось разбирать хлам. С ухмылками вошли в дом. Василий озлобленно кинулся к Степану:

— Кто в богов угол стукнул? Так и не знаешь?

— А откуда знать? Мы Алеху Ширкалина в Пермь провожали.

Ужинали выставленным на стол молоком и хлебом. Вспоминали проделку парней, невольно смеялись, зажимали рты и фыркали.

— Выгоню из дому, чтоб ты сдох! — вновь озлобленно обрушился Василий на Степана. — Мне избу ломают, а ему любо!

— Ну и уйдем, вместе уйдем! — горячо заступился Федька. — Не больно сладко о тебе слышать от людей да принимать славу братца.

— Да тише вы, тише! — пыталась мирить Надёха. — Вон уж как сторожа сторожили, а самому Поздееву ворота с петель сняли, еще и ведро воды в трубу вылили.

— То и ладно, — буркнул Федька.

Степан больше не проронил ни слова, поднялся на полати, улегся и подумал о Федьке, что все же парень к нему расположен, а что смешные поговорки записывает, хочет прослыть прибауточником и навязчиво всем их читает или о красавицах чёрмозских мечтает, так это его дело. Облюбовал Настю. Куда бы, казалось, с суконным рылом!

Степан мигом провалился в сон, а там — старое: опять мать замуж отдают. Мечутся помертвелые лица плясунов, за ними видятся провалы шахт… Стонет Степан, душит его расстегнутый ворот рубахи.