Обученные люди заводу с каждым годом становились нужнее: мрут старые мастера, так всяко надо замену; да и сложнее теперь требуют сортамент[32]. Бывало, знай разливай чугун, ныне подай сталь-томленку[33]. Да гляди, другие лучше выработают, так и останется на складах твое ломкое железо. За новинками посылали молодцов и в Петербург, и в Москву, и за границу. Да разве много пошлешь! Надо свое училище расширять.

«А пусть-ка, которые учились в столицах, сами учат других, и не одной цифири», — придумал Поздеев. Задумано — сделано. Он свои соображения доложил владельцам, те благословили открыть дополнительные классы, открыть тайно, без доклада горному начальству и без разрешения губернатора. Горному надзору на училище, в общем-то, наплевать, а губернатор наверняка побоится и не разрешит: нет такого «уложения», чтобы заводских учить.

Горное дело — наиболее нужное, и Поздеев приказал Чиркову, окончившему в Петербурге училище Строгановой[34], натаскать четырех мальчишек «породам руд и горнозаводским производствам».

Маленькую комнату в училище четверо счастливцев гордо называли «горной студией».

Трое из этих ребят: Мичурин, Михалев и Васькин Федька — кандидаты на выпуск в горные практиканты — еще учатся, а четвертый — Петя — занял место учителя Чиркова.

Случилось так потому, что молодой, но уже близкий к зрелым годам чернявый и быстроглазый Чирков вкусил от столичной жизни и привык мечтать «об изысканности». Сначала он гордился фраком и перчатками более, чем образованием, и на всех посматривал, свысока: он из Питера. Когда возвращался домой, весь Урал видел у своих ног, а тут школа и грифельные дощечки (разбил бы их о тупые головы); он быстро уяснил, что в учителях не разбогатеет. А вот в заводском деле… И деньги, и почет, и породнишься, глядишь, с каким-либо тузом, хоть с Поздеевым, женясь на его Наське, единственной наследнице. Да что Поздеев! Демидовы есть! Умело шагнуть, так и Питер вот он!

Поздеев деньги гребет пригоршнями, и не медяки летят ему. Такие неучи свои тысячи откладывают, а тебе, ученому, дадут пуд муки (мяса никогда и не давывали); ты сиди, ешь гороховую кашу и, чтобы оправдать харчи, еще в общем классе учи ребят прописям, вбивай в башки о «вере, царе, отечестве». Засидишься в училище, так из учителей и не выпустят. Учи тупиц да еще выдумывай описания пермских имений. Сколь красива и величественна природа, могучи недра земли, велики заводы господ, и еще — сколь благостна и маслена жизнь их людишек: люди высмеют за эти благодеяния, каждый видит на деле, каково милость господ выходит боком. Пиши — сколь реки богаты рыбой, а горы — самоцветными камнями… Про кизеловский ископаемый уголь[35] не пиши, не требуется. Слава богу, его обратно в землю закопали, а леса для плавки железа истребляют неимоверно. За такое тоже составителя высмеют. А что делать? Пиши, не своя воля.

Порой он стал истерично кричать на ребят.

— Однако это не учитель, который на своих учеников смотрит свысока, — подметил Поздеев.

Измотанный в общем классе, Чирков и горной студии перестал радоваться, все утверждал и утверждал себя в мысли, что каторга эта школа. Горько было сознавать, что учился горнозаводскому делу, а находится не у дел. Другие вон, как Мишка Пóносов, почти неграмотный, все что-то налаживает, его и ценят. Освободили бы хоть от общего класса, ну пусть уж студию оставили бы за ним, только пустили бы к «механике»: где дела, там и коммерция.

«Если останусь учителем, так даже Насти Поздеевой не видать мне никогда», — думал он. И уже казалась ему Настя самой желанной, хотя раньше идеалом считал девицу тонкую, хрупкую, с чистым высоким лбом, полную уступчивой нежности. Настя ни хрупка, ни тонка и сама заставит любого уступить, но за ней приданое, а деньги — власть. Со временем ненавистна стала и студия. Он загрустил, осунулся и горевал, пока не догадался взять в помощники Петю, одаренного Мишкиного брата, благо что учение Пете давалось — он все накрепко запоминал с первого раза и очень основательно проштудировал нее записи Чиркова по «строгановке» и горняцкие учебники. Умеет собирать знания по крупицам, ведь учебников не так уж много, по иным наукам совсем еще не написано книг.

В делах рудничных и фабричных, известно, постоянные неполадки. Простые неучи, как Мишка Пóносов, что-то налаживают, а уж он, Чирков, все перевернет к лучшему. Предложил раз — не лучше ли сделать так. Вышло удачно. Поздеев увидел в Чиркове себе помощника, правление склонилось отпустить Чиркова к шахтам и заводским станам, заменить Петей, но тут Петя уперся, ссылаясь на невозможность учить, когда сам неученый.

Понять его сомнения можно. Одно дело, когда звание имеешь и тебя направляют учительствовать, так и то будешь с волнением загадывать: как примут, да как дело пойдет, да кого учить станешь? Всяко повернешь свои предположения. А тут вроде являешься самозванцем.

Дли Чиркова уход из училища — полдела; еще нужно ему, как размахнулся и наобещал, создавать машины, а для этого необходимы светлые головы мастеровых. Вот отпустили бы Петю работать с Мишкой, так были бы братья Пóносовы, как братья Черепановы. Хотя зачем? Петя и так советы дает, а что Михаил сделает, так все за придумку Чиркова идет. Пусть для начала будет один Мишка Пóносов, его ума на многое хватит. Подлаживаясь к Михаилу, Чирков благоволил к Пете, называл его преемником, расхваливал.

После этого Пете вроде бы надо добром отплачивать за добро, выручать Чиркова, раз тот к Михаилу благосклонен.

— Михаила больше никогда не тронут, — обещал Чирков. — Соглашайся.

Но Петя отказался. Тут его позвал Поздеев. Разговор, как следовало ожидать, был короткий.

— Учи, Петька, иначе живой не будешь.

Один раз сказал Поздеев, так и хватит. Пете, как Спире, оставалось гадать: «Впереди незнамо чё, а тут только замешкайся…»

Петя высказал сомнение: справится ли? Вместе с ребятами учились, и вдруг ему учить соучеников. Тут Поздеев изменил своему обычаю и вторично, со снисходительным добродушием сказал:

— Чего тебя, как девку, уговаривать? Мы тебе поможем. Чирков тебя-то разве лучше? Ну-ка чем лучше-то? Вот то-то! Заставим, так не этому научишь. Учи пока, после тебя, как Алешку Ширкалина, пошлем экзамент держать на учителя. Тот вперед поедет, ты после. Учи. А послушание учеников и прилежность будет, иначе… я перед тобой за это отвечаю. Если бы ты недоверток[36] какой! Ты уже научен и веришь в свое дело. Я вашу породу знаю, уж если Пóносовы возьмутся…

Петя осмелился выговорить одно условие:

— Мне-то учить и самому учиться. Я недовычный к делу, так извольте оставить на мне только горный класс.

— Ну ладно, — уступил Поздеев, — «аз-буки» с младшими пока потянет поп Матвеев.

Пете пришлось выступить в новой роли, и он все же ребят попросил:

— Вы уж не подводите, как-нибудь вытрясайте дурь из башки, а в умы набирайте науку, иначе Поздеев возьмется экзаменовать. По себе знаю: захотите, так выучитесь. Не получится с первого раза — вторично надо усилие приложить, — сказал Петя и рассмеялся: — Вот как я стал похож на учителя: правильно рассуждаю. А вы старайтесь!

Все решилось просто. Ребята боялись — не прикрыли бы студию, тогда и не выйти им в горные практиканты, если наймут какого-нибудь «розгача»[37], так и неучем останешься и взвоешь.

Петя вступил в свою роль, отбросил неуверенность, а со временем начал открывать «новые понятия» в себе и друзьях. Чирков сразу отдал сменщику свои конспекты, на радостях прибавил к ним вольнолюбивые произведения, тайком списанные в столице.

Чирков давно подметил, что Михаил братца балует, все бы ему отдал, хотя бы за то, что Петя его, уже женатого, грамоте научил. Пете нравится учить, пусть и учит, а он, Чирков, Мишкиными руками и башкой, много машин построит и, раз вызволился от ненавистной школы, так проникнет в большие дела.

Сделанное Михаилом Чирков выдавал за свое. Сколько ни бились, волочил-прокат-машина[38] не тянет, и все, хоть диаметр водобойных колес[39] в два раза увеличивай! Да и то ведь не потянет. Михаил чуть сместил валки — по отвесу глядеть, так и не углядишь, — на один волос сместил и сказал: «Так потянут», — и потянули. Подумалось Чиркову: хорошо бы усовершенствовать ножницы для резки железа, а как?

— Будут резать сразу две кромки, — сказал Михаил.

— Надо четыре, — просил Чирков.

Он так обещал Поздееву. Михаил рад бы помочь, он сам видел, как на старых ножницах бьются работники и мало успевают сделать: вон его приятель Фролов на этой каторжной работе совсем вымотался.

Подумали, попробовали, и Михаил отказал:

— Не выйдет четыре. Сначала резать две стороны, потом еще две. На второй резке все равно резать по другому размеру. Поставят еще работных: людей-то им не занимать стать.

Степан смотрел на своих чёрмозских друзей и не сразу узнавал, шибко выросли все. И новые парни откуда-то взялись, да такие бойкие, не в пример старым. Один младшенький подошел и сразу первый руку протянул:

— Я — Михаил Ромашов… имею любимый афоризм: «Хочу, чтобы общество людей было слитно, хочу учтивости, взаимного уважения и в трудолюбии забвения самого себя». А вы какого мнения? — Так вот и огорошил Мишка Степана без всякого «подходца».

Степан понял желание казаться взрослее, чем есть, но ответил сдержанно и учтиво:

— Я считаю приемлемым все сказанное.

— Тогда будем дружить. Афоризм заключим так: «…из всего этого и рождается любовь к отечеству». Я так считаю.

— Ишь ты! Ставишь себя единственным, а против тебя целая стенка — это мы, от которых ты и ума набрался, — одернул Федька.

— Твоя правда. Только затем ваши слова повторяю, что сами еще долго будете мямлить, прежде чем прямо сказать.

Все разговаривают, путем стоят, один Мичурин наскочил сзади, обхватил Степана за шею, хотел повалить — не вышло.

— Ну дубы! — окинул Степан Петю и остальных.

— А сам-то! Еще и плечист.

Подравнялись, смерились.

— Видишь, Мичурин, всех нас выше.

— Еще один жених! — воскликнул Мичурин. — У нас, Степа, не счесть чёрмозских невест, даже есть девушка, которую держат «в кенарейках» у Поздеевой; госпожа научила произносить французские буквы, складывать слога: знай выпевай; а про что читаешь — не твое дело. Поздеиха французские романы любит, но глазами слаба. Девушку Евфимией зовут.

Еще Степан узнал, что на Фимушку Петя заглядывается, за ним — Михалев и Ромашов тянутся; только ухажеров близко не подпускают, и Фиме не выйти из дому; да еще к поздеевскому крыльцу подбираются Чирков, Ширкалин Алешка и Федя — эти за Настей.

— Сам-то ты на ком женишься? — спросил Степан Мичурина.

— Вот встану на ноги… Мне любо, чтобы толстая была, проворная и смешливая… Пусть детей будет много.

— Ну-ко, а по делу чему вы тут без меня за эти годы научились? — спросил Степан.

Петя весело смотрел на Степана, и голубые глаза его смеялись, искрились. Этот приветливый взгляд его и открытая улыбка невольно у каждого сразу вызывали симпатию к нему; умное и доброе лицо внушало доверие и заранее располагало к согласию с ним.

— Все собрались, так пошли в горную студию, — позвал Петя.

Удивило новое название, но Степан ни о чем спрашивать не стал: у деловых людей перенял — «не показывай наперед свою неосведомленность».

Зашли в класс, и как раз в тот, где Степан начинал учиться. Большим казалось раньше это помещение, так и вспоминалось оно, а теперь — конура, в которую еле-еле втиснулись здоровяки. И потолок над головой низок, и в дверях приходится сгибаться. Вот по-прежнему широка дверь, как амбарная, сплоченная из толстых плах[40], на разлапистых кованых навесах.

— Вот наша горная студия, а это — студенты, — представил Петя.

— А учитель кто? — спросил Степан.

— Да вот же — Петя!

— Как это так?

— А так, — поторопился объяснить Федька. — Когда Чиркова отпустили, надо стало искать другого учителя, так главный надзирающий господин Клопов сразу решили: «Чего еще деньги тратить на стороннего, вот Петька по книжкам научит. Два раза объяснит, сам поймет. Читай книги, Петя, вся Общественная библиотека твоя». Петенька и впрямь охапками таскает, только, пожалуй, не те книжки. Но Клопов, как надзирающий, одобряет: кроме горного дела полезно знать еще историю. И показывает на Петю обрадованно, будто самому это в похвалу: «Видите, усердному читателю полезные книги открывают широту воззрения».

Степан все удивлялся: как это Петя — и учитель?

— Ничего удивительного, — засмеялся Мичурин. — Велят служить попом, будешь служить.

— Не кощунствуй, — одернул Федька, которому не льстило напоминание о бытности его в церковных служках при попе Матвееве, и он не на шутку обозлился и отвернулся от Мичурина.

— Прощения просим. Из памяти выбило, что ты усердно пономарил[41] и за отцом Георгием кадило носил… Умных-то чего не учить. Хоть всех мудрецов собери, все равно из дураков но сделаешь человеков, а тут, глядишь, и сам научился, — выложил Мичурин с иронией.

— Это верно, — согласился Петя, — для горного обучения из всех выбрали самых умных, но и тут трудов пришлось положить много.

— Нет как все же это получилось? — добивался Степан.

— Так уж у нас деется: «Что хочу, то и ворочу», — ответил Петя.

— По готовому-то что не учить! — усмехнулся Федька.

— Мы будем последователями в чужом учении, последователями в строении машин и разных устройств, но кое в чем будем и первыми, — загадочно произнес Петя.

— В чем? — все уточнял Степан.

— Ты ходи, Степа, к нам, будешь в нашем обществе.

— А что это — ваше «общество»?

— Желательное содружество людей друг другу откровенных, которое бы свой голос имело, которое бы людей призывало и учило бороться с заводскими насильниками, тебе, пожалуй, известными.

— С Васькой, что ли?

— И с Васькой, хотя и мелок… А то и покрупнее…

— Давай, пожалуй, — согласился Степан, поначалу вяловато. И то Федька что-то сболтнул про учеников, которые приходят к общности во мнениях о горестях людей. Пусть будет так, теперь послушать можно. Он, поди, переврал или недоговорил чего. Тоже «опенок» хороший.

Степан начал ходить в училище, но не за тем, чтобы учиться, такой роскоши ему никто не разрешит: выучен на копииста и стой у конторки, «писатель».

Степан присматривался к ребятам. Мичурин хвастануть любит, но без тайной выгоды для себя, и все на виду у всех сразу превращает в чудачество; невзгод у Мичурина, видать, много, ему надо почудачить, горе смехом умалить по-русски, ведь веселье — защита; оно также хорошо и для отыскания людей по душе. Такие могут над собой от души хохотать до слез, оттого им самим легче становится. Федька тоже старается, но скажет смешное, так потом будто в исток мудрости заглянет, на себя как в колодезном зеркале посмотрится.

За Петю с его простодушием и радушной открытостью Степан особенно радовался: останься Петя только учителем, так никогда не будет знать нужды. Начальство гордится им. Чего еще для себя в жизни пожелать? А вот Петя для других желает счастия.