В глуши Урала, на Чёрмозском заводе, что в девяноста верстах от Перми, лили расплавленный чугун, ковали тяжелые крицы[28], в склады валили звонкое железо.

Поздеев назначил Ваську Наугольного заводским полицейским смотрителем, а тот сам себя возвеличил и назвался полицеймейстером[29]. Поздеев дал выморочную избу[30], и обошелся новосел без Сенькиной развалюхи, зажил самостоятельно.

Потолстел Васька, вместо впалых щеки красные надулись и обросли черной щетиной. На простых людей смотрит с прищуром, а как заорет, так и выкатит злобные глаза.

Васька усердствовал: «по кругу» сыпались зуботычины и подзатыльники. Вседневная забота Васьки — больных проверять по домам. Каждый хворь придумает, лишь бы на работу не идти. Васька в этом был уверен и лечил решительно:

— Лихорадочного гони в кричную кузницу, поможет лучше всякого заморского зелья.

Сегодня Васькины молодцы ворвались в дом Пóносовых. Не перекрестя лоб, кинулись к русской печке, на которой лежал больной Мишка-горновой. Двое схватили за ноги, поволокли. Больной свесился, из последних сил уцепился, вот-вот рухнет и головой об пол.

— За волосья перехватывай, ино затылицу разобьет, — заботливо руководил Васька. — Башка евонная еще нужна для устройства ножниц, а может, еще чего полезное заставят удумать.

Михаил крепок, молод, только ослабел от хвори, но и сопротивляться нельзя — их трое. Забьют. Жена причитает, ребятишки плачут. Поставили на ноги. Устоял Мишка.

— Дыхни! — скомандовал Васька. Сам обнюхал и определил: — Трезвый! Так чего ж ты!

Повернули к двери, дали по шее, подхватили — и на улицу. Сзади крики:

— Босый он!

— Раздетый вовсе!

— Ничего, мороз надоумит обуться, — сказал Васька.

Повели Михаила. Следом женщины бегом, воем воют, тащат охапку одежи и обувку. Сунул Михаил ноги в отопки[31] от валенок, будто не его вели босиком по снегу, утешил домашних:

— Не кручиньтеся, вернусь. Знаю, на какую машину Чиркову требуется выдумка.

— Кого уволокли? — спрашивали люди.

— Да Мишку.

— Которого Мишку?

— Учителева брата.

— Неужто хворого пороть?

— Нет, подтыкают да, слышь, приговаривают, дескать, головой и хворый может придумывать, замыслил надобные ножницы, так доводи до дела.

— Откуда такой взялся? — сторонясь Васьки, спросили встречные старухи друг дружку.

— От бога. За грехи напасть.

— От бога-то, говорят, барин владетельный, — поправила бабок солдатка помоложе.

— Барин приезжал в золотой карете; парчовый кафтан, атласные туфельки; по плечам волосы белые из кольца в кольцо. А этот ровно исчадье антихристово. Чтоб ему черные дни возвернулись, прости, господи, меня грешную, — перекрестилась третья старуха.

Прошлое Васьки, известно всем, не безгрешное, и он знавал черные дни. Совсем недавно грянуло, как гром среди зимы, и чуть не сгинул Васька. За оплошку с хлебом усердствует, вину искупает.