Приводя в порядок бумаги, Степан обратил внимание на подпись управляющего поместьями графини Строгановой: кудри, кудри, но только не от характера черкнуты, а похоже на обводку — срисовано при остановках. И так и не так! Возникли сомнения. Почему подделка в бумагах хранилась? Ее давно бы изодрать и выбросить. И тут же догадался — хранилась под замком у приказчика: не возьмешь. Значит, приказчик не виноват, в плутовстве замешан другой.

«Владельцы могут начет сделать на Поздеева, — подумал Степан и тут же решил: — Ну и пусть!.. А может, Клопов виноват?»

— А ну кажи! — вырвал приказчик из рук заемно-обещательное письмо. Он сразу вспомнил, как Васька ему подал письмо, как он через Ваську приказал кладовщику отпустить.

Замахнулся Степан на Поздеева, а попал по Ваське. Пять возов хлеба увезено незнамо кем. Ведь за один мешок муки дают каторгу, а тут пять возов!

Ваську приволокли в контору. Следователи «спрашивали», как полагается, «до крови на облике», и тут же спохватились, испугались даже: «А не общий ли грех у Васьки с Поздеевым? Тоже поручись!»

Розыск остановили. Ваську взашей вытолкали за порог конторы, стали ждать главного: сведения были — по заводам едет.

Может, так подстроено было, что Степану в тот день, еще до расправы над Васькой, выпало идти на Губаху считать чугун, припасенный к сплаву. Ваську в контору еще не вызывали, Степан ранней ранью отправился с поручением.

Губахинская дорога лезла на кручу, а Степан бойко шагал. Много верст пути, но одет довольно легко. Сбоку сумка, в ней заветная книга — единственная, которую Петя в подарок прислал.

С гребня горы открылась заснеженная даль. Степан сшиб ногой снеговую шапку с пенька, сел, достал книгу про Куно Кибурга[20], бережно обернутую тряпицей. Здесь уж никто не мог помешать, он жадно читал, листая страницы стынущими пальцами, — дорвался.

Куно, сын рыцаря, казненного инквизицией, всех подбил на восстание. «Вот бы мне на место Куно, да еще меч-кладенец двуручный! Вот бы рубил насильников!»

Жарко разыгралось воображение, по шубейку пробивал ветер, пришлось убрать книгу, и, чтобы согреться, Степан побежал. Откуда ни возьмись на дорогу выскочил заяц. Степан гикнул, припустил во весь дух, но заяц мигом исчез.

«Зайцы зайцами, но и волки стаями ходят», — подумал Степан, подобрал дубинку по руке, сошел на лед реки и отправился по зимнику. Постоял Степан без шапки перед старым замшелым крестом, воздвигнутым на высоком берегу: «Тут, поди, и отец похоронен?..»

Пошагал дальше. По обрывам чудом лепились пихты. Чем темнее становилось, тем больше Степану виделось башен и разрушенных стен. За ними угадывались бесконечные подземелья, в которых, как известно по старым сказам, укрылся свободолюбивый древний народ. Он выйдет на помощь, когда настанет время драться за свободу. Нравилась ему эта легенда, и верил Степан, что сам дождется битвы.

В начавшейся круговерти Ваське некогда было одуматься. Днем допрос, а вот уже и вечер, а вот уже и темно, а Поздеев все едет.

Ночью без огня сидит Васька в избе, едва сдерживая неотвязную дрожь. Сначала клялся Степану шею свернуть, голову расколоть. Потом одумался — это все равно что на себя показать. Поймут, раз на Степана злобствует, значит, виноват. Нет, со свету он его, конечно, все равно сживет, дайте только самому от беды отвертеться. Но как отвертишься? Бежать? Так изловят, на аркане обратно приволокут. И мысли в башке как пупырышки по коже, от стужи которые.

Надеха понимала, что неминуемы плети и рудничная шахта. Ни к чему хозяйке не притронуться, совсем руки опустились: у печки рассыпана охапка дров, на шестке забыт чугун с холодной водой; на лавке кацавейка и платок, посуда на неприбранном столе.

Поздеев прискакал-таки. В конторе зажгли свечи. Одно окошко — на весь Кизел светлое пятнышко, но и оно, скорее, как «глаз наблюдающий», пугало жителей.

Все сочли, что пришел Ваське «концевой час» расплаты, но управитель вместо Васьки велел кликнуть Спирьку[21], местного рудознатца.

От печки тянуло теплом. Поздеев пригрелся, и только-только не мурлыкая, как кот, развалился на лавке. Грузный и громоздкий, смотрел на стоящего перед ним совсем тщедушного и седого Спирю.

— На ямке, где руду приметили, — сказал Поздеев Спире, — разработай дудку[22]. Поставишь человека: на такую «спешность» одного хватит. Остальным без оглядки рубить дорогу через ту ямку на Чёрмоз. Вникаю, отсюда прямая будет?

— Прямая, Иван Козьмич, — отозвался сухонький Сппря, переступив с ноги на ногу. — Только кому там на руду глаза завело? Нету.

— Из Чёрмоза сто человек добавлю, — властно продолжал Поздеев. — Руби, понятно, сначала пешую тропу. Ну чтобы телегам разъехаться, — ухмыльнулся Поздеев, — шириной семь сажен просечем. Маловажно, если коснешься владельческих дач Голицына и Строгановой: указ царский всем велит способствовать, когда новую руду открывают. Им лесу не жалеть! Ступай с богом!

Спиря вышел, надел шапку. И зимой скитаться без пристанища не впервой, и ходы-переходы горные известны, но самовольно сводить княжеские леса раньше не приходилось. Озадаченно почесал затылок. «Впереди незнамо чё, а замешкайся — запорют… Ладно, хозяева посылают, им и ответ держать», — успокоил себя Спиря и потуже затянулся опояской, на которой по-пермяцки висели огниво[23] и нож.

— Проваливайте отседова! — прогнал Поздеев всех служащих, набравшихся было в контору, и сел писать «доношение» в Петербург господам камергерам Ивану и Христофору Лазаревым, какие меры принял для хозяйской выгоды их верный слуга.

Бледный Василий сам явился, робко отвесил земной поклон и ждал неизбежной кары, а Поздеев, не обращая на него внимания, водил не очень-то бойким пером и, перед тем как начертать, выговаривал вслух:

— Охотник до стреляния птиц, бывший штейгер[24] Спиря, имея птичью охоту, заметил упавшее дерево, в коем выворотне корней обозначились признаки руды…

У Василия затекли ноги, пока Поздеев закончил письмо, присыпал лист песком.

— А-а! — словно только заметил писаря. — Ну чего с тобой делать, соколик?

— Не губи, Иван Козьмич, ни словом ни духом не виноват, нечистый попутал, — взмолился Васька, падая на колени.

— Нечистый? Ха-а! Ты сам нечистого завяжешь приказной строкой. До плетей дошло, так «не губи»! В сговор вошел или сам?..

— Не губи! Считай пропажу мне в начет. Верой-правдой отслужу… Будь в полной надежности, — молил Васька на коленях.

Поздеев долго шумел, грозил, измывался над писцом, но вел себя странно: ногу заносил над поверженным, но ни разу не пнул в лицо. Что-то вроде усмешки поймал Василий в диком глазе управителя, и это поманило надеждой: «По-домашнему решит».

И тут Поздеев действительно сказал:

— Ну, леший с тобой, может, и верно заслужишь. Возьму в Чёрмоз, народ будешь сгонять к Спирьке, по усердию должность определю.

— Слуга по гроб жизни! — клялся и благодарил Василий и ползал у ног, целовал валенки Поздеева.

— Ну, пошел! Отсидишь на цепочке за вранье в подсчетах наличности, — сказал Поздеев и подумал: «Недочет хлеба магазейн-вахтер[25], видать, покрыл на обвесе людишек… Да за хлеб и за что другое старое и после стребуем, а пока — по-домашнему. Ведь коли судейские воровство начнут искоренять, так сам взвоешь. Скажут, ты воров развел и ты есть главный виновник. Тысячей не откупишься от них… А нет вора, нет и расходу… и господам без думок».

Взвесил все Поздеев и наставительно добавил:

— Ты гляди, писаренка-то, пасынка, значит, в Чёрмоз привези без увечья. О нем Настасья Ивановна, дочь наша, спрашивала — живой ли еще.

Васька бегом припустил по улице. Жена встретила недоуменным взглядом: не чаяла живого увидеть.

— На цепь в конторе сажают, после в Чёрмоз поедем, — шепнул он, схватил кошму для подстилки на ночь и торопливо побежал.

— Мам, чего он? — спросил младший сынок Николка.

— В Чёрмоз, грит, поедем, — ответила Надежда и подняла измученное лицо к иконам: «Хоть обошлось бы!.. Переедем, так, может, Степан еще немного поучится».

Еще сидя на цепочке, Васька отослал с попутчиком письмо в Чёрмоз:

Любезный брат наш Федор Степанович!

Много лет я тебя кормил, выхаживал, в люди вывел, на ученье определил. Теперь ты порадей мне пристанище. Скажи племяшу Сеньке нашу нужду: жить у него станем. А приеду сам четвертый. Тесновато, только бабка Авдотья, может, ноне и помрет, свободнее будет…

Отсидел Васька на цепочке и двинулся в Чёрмоз. Две подводы заняли его пожитки. Вез мужик, которому приказали.

На двадцать четвертой версте от Кизела путники увидели Спирин табор. В разлапистом сумрачном ельнике горели костры. Работные, накинув на плечи рогожи, кули, дерюжки[26], зябко ежась, плавили снег в котле. Степан грел руки у костра и побаивался: «Помянут проделки отчима — без огня сгоришь от стыда».

— Эва дорог сколько, так чего бьетесь? — спросил подводчик.

— Боле двадцати верст укоротим, гляди, скинем цельный день пешего ходу. Народу гонят тысячи, иных за двести верст, а приказчики походное время в рабочие дни не считают, — объяснил Спиря. — Мы ради того бьемся. А Поздеев — озорной лошак — конечно, по-своему тешится. — Спиря замялся и, потупясь, добавил: — Человек наш замерз…

— Ага! Спит в шалаше и не храпит, — вступил в разговор лесоруб, — я глянул ближе, пару нету: наготово окостенел! Свезли бы хоронить-то.

— Куда! — отмахнулся Василий. — Разве всех перевозишь. Тут хороните.

— Однако, — засуетился подводчик, — лошади не кормлены, до села Булатовского дотянуть и ночевать.

Старая Палкинская дорога[27] шла к пойме Камы, глохла в лесу, и сани бороздили свежий снег. Все ехали и ехали по зимникам, по льду речек и болот.

Сначала сильно вьюжило, потом вызвездило и крепко подморозило. Василий посмотрел на восток, где легкий лесной человек Спиря по своеволию Поздеева протаптывал путь через леса Голицына и Строгановой.

— Попляшет «охотник до стреляния птиц», — усмехнулся Василий.