В Петергофском дворце приготовились праздновать день рождения императрицы[516]. К Лазаревым ранним утром приехала недавно представленная ко двору кавалерственная дама[517], супруга нового коменданта Петропавловской крепости Крыжановского[518], вступившего в эту должность после смерти Сукина[519]. Она хвасталась перед женой Христофора высочайшим рескриптом царицы, наградившей ее орденом святой Екатерины за службу супруга.

— Поздравляю и завидую, — отозвалась Екатерина Мануйлова.

— Вас надо пожаловать, вы от крещения приближены к святой Екатерине, — отблагодарила гостья. Дамы поцеловались и продолжали разговор, непринужденно переходя от одной темы к другой. Хозяйка показывала заграничные новинки, только что ею привезенные.

— Не страшно вам жить в крепости? — спросила Мануйлова.

— Нет, что вы! Перед окнами деревья, лужок, как в деревне…

— А мне бы всегда казались тени повешенных… А как наши людишки, не бунтуют там? — спросила Мануйлова, перейдя на шепот.

— Об этом не говорят, дорогая. Воля государя императора превыше всего и всеми исполняется свято… Узники крепости — узники его величества… Муж сказал, что их не существует…

— Как — уже? — воскликнула хозяйка.

— Муж сказал, что их как бы не существует, — поправилась гостья.

— Простите меня, — извинилась Екатерина Мануйлова, и дамы вновь поцеловались.

Хорошая погода принесла Ивану некоторое успокоение. Он наслаждался бы жизнью на даче, если бы не убытки: девять ждут казни, двенадцать бежали, троих сам с перепугу сдал в солдаты. Как ни считай, потеряно двадцать четыре человека, обученных делу и выученных грамоте! А сколько на чиновников потрачено, да на всякие благотворительные билеты (будь они трижды прокляты!), от которых теперь не подумай отказаться! Сколько выигрышных судов пропущено! Сколько убытков! Даже квартира Сперанского пустует: никто не хочет селиться к Лазаревым. И еще расход, даже с издевкой: Блудов потребовал возместить 2810 рублей и 28 копеек, истраченных Казенной палатой на содержание заседателя Оханского суда и восьми жандармов, сопровождавших узников из Перми. Жандармский вахмистр[520] и унтер-офицер произведены в прапорщики, все награждены, а Лазаревы опять плати за медали жандармам.

Выведя круглую сумму, Иван горевал в раздумье. «Погоди, новый губернатор еще не то насчитает», — сказал он себе, зная, что Селастенника царь прогнал за «слабое правление».

Христофор ездил приглашать Бенкендорфа к себе на дачное новоселье и возвращался из города. На шоссе с перемещением двора в Петергоф всегда заметно усиливалось движение. Коляска ровно катилась. Христофор или важно озирался по сторонам, или любезно раскланивался с влиятельными лицами, или даже привставал при появлении дворцовой упряжки.

Истощенный старик в изношенной и неопрятной одежде с чужого плеча, ни на кого не обращая внимания, шел по обочине. Трудно было его причислить к какому-нибудь классу людей, скорее, он напоминал религиозного фанатика, какого-то странствующего дервиша, сходство с которым увеличивала смуглая кожа и повязка из полотенца, напоминавшая чалму.

Старик случайно обернулся и, завидев Христофора, бросился наперерез, словно намереваясь упасть под колеса экипажа.

— Гони! — приказал Христофор.

Но кучер сдержал лошадей, и они уже стояли и доверчиво тянули морды к странному старику. Это был поверенный из Константинополя, который всю зиму ютился в конюшне и делился с лошадьми последней коркой хлеба с солью.

Старик вплотную приблизился к экипажу. От него сильно пахло грязной засаленной одеждой и чесноком. Христофор отвернулся не в силах перенести укоряющего лихорадочного взгляда.

Старик начал спокойным приветствием, но, заметив в лице Христофора презрительное выражение, перешел на крик. Говорил старик на персидском языке, слов прохожие не понимали, но пронзительные возгласы собрали толпу.

— На нас смотрят! — испуганно крикнул по-французски Христофор.

— Долго ждал, сколько раз ты на дачу посылал, я там Ивана не видел. Теперь оба вместе. Доверенность пришла… давай деньги! Когда вернусь я к своим и склоню перед ними голову, покрытую позором? — кричал поверенный. — Я повешусь у твоих дверей, и бог не простит тебе греха!

— Слушай, старик, — заговорил наконец Христофор по-русски, — я долго не останавливал тебя, чтобы знать — осталось ли в тебе зерно разума. Ты кричишь на дороге, как визгливая баба. Разве ты забыл дверь в контору? Второй год живешь в моем доме, ешь мой хлеб. Ты не возвращаешься домой — кто в этом виноват? Ты сам родил свои несчастья. Иди обратно, жди день, и деньги будут тебе даны. Это я говорю, Лазарьянц. Так будет.

Поверенный долго смотрел вслед экипажу, не зная, обманут его еще раз или нет.

Христофор вернулся сильно расстроенный, он отказался от чая и увлек Ивана с террасы в кабинет:

— Идем, брат, есть у меня к тебе разговор. Встретился старый ишак на дороге, так и лезет под лошадей. Кричит. Пришлось обещать ему деньги.

— Обещание — «фу»! Не будь заговорщиков, так лет десять можно бы еще тянуть, но теперь лучше не попадать царю под горячую руку, лучше отдать Пембе, — высказался Иван и спросил: — Ну а что Бенкендорф?

— Я зову, а этот козий крючок меня спрашивает: «Ты знаешь, что значит тринадцатое июля[521]?»

— Чего? Июля? Ничего не знаю.

— А когда была казнь, кои в декабре…?[522]

— Ну что же ты молчишь? — вскочил Иван.

— Ты бы на него посмотрел! Я думал, он меня казнит.

— Ну и что? Что он сказал? Что?

— Будут судить военным судом…

— Военным? Нас? — переспросил Иван и рукой растер горло, которое внезапно пересохло.

— Что нас? Что тебе? — отшатнулся Христофор, напуганный жестом Ивана и жуткой догадкой.

— Да нас-то вызывать будут или не будут?

Христофор этого не знал, потому молча пожал плечами.

Братья сидели некоторое время в полной растерянности. Первым очнулся Христофор и засуетился:

— Надо что-то делать. Давай хоть на завод писать. Еще скажут, что бросили людей без указаний.

— Давай, — согласился Иван.

— Говорят, все наше просвещение виновато, что «правила риторики ученикам открыли новые понятия». Спрашивают: «получили ли ожидаемое удовольствие и честь?» Новый комитет все закроет.

— Не говори. Слушай! Довольно учить! От учения только зло! — согласился Иван. Они сразу же начали писать на завод свои указания.