Сообщение дворца с крепостью прервал ледоход, и допросы как-то заглохли. Поправившегося Ромашова все еще держали при госпитале. Он вызвался работать на кухне для арестантов, и веселому мальцу разрешали. Потом понадобились умелые руки для перестройки казематов под семь арестантских номеров и госпитальную камеру, и тут Ромашов показал себя мастеровым, которому цены нет. И еще «по приношению» лавочника для оборудования новой лавки в крепости плац-адъютант разрешил взять арестантов. Их поставили в подвал закладывать крепостную стену.
Ромашов сообразил, что над той частью подвала, которую они замуруют, выгораживая кладовую для новой лавки, находятся арестантские номера чёрмозцев.
«Мусор спрячем и кирпич лишний не потратим, — соображал Ромашов. — В пустоту стены свалим хлам, а потом заложим… Изнутри стенку класть в один кирпич, оттуда не простучишь, а из подвала лавочки в два кирпича, но без раствора: нажми плечом и вылетит наружу. Вот те и стена в сажень толщиной…»
Конвойные не спускались в подвал: пыльно, как в преисподней, и некуда из глухого мешка деваться арестанту.
На потолочном перекрытии подвала выступали балки, на вытесанных уступах накат из пластин — черный пол казематов. Ромашов понатужился и выдавил одну из пластин наката, потом он повернул ее на ребро. Глаза и всего запорошила мелкая земля лежащей на этом черном полу засыпки. Попало и за воротник.
— Ну ты, твердыня, не пыли, — ругнул Ромашов Петропавловскую крепость, сгребая горстью землю с затылка.
Шум не привлек внимание стражи, но Ромашов уловил, как затихли шаркающие шаги узника, который остановился, очевидно услышав шорох под полом. От камеры Ромашова отделяла только толщина доски. Ромашов стукнул суставом пальца, условно, как еще сам учил в Чёрмозе, три раза. Ответили тем же. Узник приник ухом к полу. Слышно было его дыхание.
— Что ты хочешь, брат? — начал Ромашов свой условный «афоризм» и сам продолжал шептать дальше: — Я хочу, чтобы общество людей было слитно…
Сверху шептали в ответ:
— Хочу учтивости, взаимного уважения, в трудолюбии забвения самого себя…
— Свои, братцы, чёрмозские… Подыми доску, разбери черный пол, внизу найдешь фонарь, в нем трут, огниво и серная спичка. Левая стенка из кирпича без раствору… разбирай! Выходную дверь снимешь с петель. За будкой часового — они ночью уходят греться на госпитальную кухню — взойдешь на стену — и вниз, на волю, — быстро прошептал Ромашов.
— Понял, — ответил узник, и Ромашов узнал по голосу:
— Петя! Ты погоди, у меня лом, так я тут поработаю немного!
Ромашов вывернул еще несколько накатин и едва не задохнулся от пыли. Он и доску пола сдвинул с места. Начало сделано, дальше разбирать легче.
Утирая лицо, отряхиваясь и плутовато улыбаясь, Ромашов вылез и подговорил работающих снаружи забить мусором толщу стены. И арестанты, к удовольствию лавочника, очень быстро справились с работой, не потратив лишнего кирпича.
— Попробуй убеги! — улыбнулся Ромашов. Настроение у него было приподнятое, он ждал, что вот-вот Петя использует подготовленный им путь побега. Но сигнальной пушки не было, а в углу двора начали строить что-то похожее на виселицу.
«Для нас? — спросил себя Ромашов. — Надо будет вернее узнать».
— Запросто возьмут да и повесят, — ответил поварской солдат на вопрос Ромашова.
— Да кого же повесят-то? Меня давно не спрашивали, а вдруг, не спрашивая, и повесят? — выпытывал Ромашов, предполагая, что солдат скажет о ребятах: может, побег не удался. Многое могло быть. Неизвестность томила.
— Вот не спросят и повесят, — настойчиво повторял поварской солдат. — А может быть, просто надо весы повесить, — дальше раздумывал поварской солдат, которому, пожалуй, было все равно, кого или что повесят. А Ромашову хотелось узнать поточнее, но узнать так и не удалось.
Следователь поинтересовался больным, и плац-адъютанту пришлось вернуть Ромашова в каземат, где он вновь оказался отрезанным от мира могильным молчанием.
Вот тут ему впервые стало по-настоящему страшно и остро захотелось мгновенно оказаться за тысячу верст отсюда, хоть в самой дикой пустыне, без одежды и хлеба, среди гнуса и диких зверей, но только не здесь. Опомнясь, он перестал думать о себе: ему уж будет, как суждено, но тем-то сказать бы, пусть бегут сегодня же. Но как сказать?
Освободилась от льда светлая Нева. В честь этого из главного Адмиралтейства вышел под флагом двенадцативесельный катер, вооруженный фальконетом[503]. Катер отсалютовал Петропавловской крепости семью пушечными выстрелами, ответные залпы загремели с бастионов.
Заключенные потеряли счет дням и, не зная традиционных церемоний, не могли объяснить себе стрельбу. Первые одиночные выстрелы с катера, глухо доносившиеся в каземат, Ромашов принял за тревогу, вызванную побегом. Он ликовал. Но начали стрелять залпами — это уже, увы, салют.
На последней неделе поста[504] чёрмозцам повезло, их перед причастием пустили в баню; они не мылись с декабря. В Перми такой роскоши вовсе не полагалось, просиди хоть всю жизнь. И тут, если бы не всем известное царское внимание, их черед пришел бы нескоро.
Дневной свет заставил Ромашова зажмурить глаза, вновь привыкшие только к освещению лампадой. Шайка[505] теплой воды даже при торопливом мытье доставила наслаждение. Ему казалось, что он с себя снял кожу. Правда, одеваясь, он скатывал рукой «свергни»[506] кожистой роговицы, отмершей на теле и не смытой, но облегчение все же было большое.
При выходе из бани опахнуло свежим ветерком, дышалось легко, и тем убийственнее показался спертый воздух каземата, где невозможно было определить, чем пахнет, но в сравнении с этим «духом» запах паленой портянки, изредка доносившийся из караульного помещения, хоть и от него перехватывало горло, казался ароматным очистительным курением.
Два посещения церкви еще дали возможность подышать. В первый раз вывели для исповеди и причастия. На исповеди священник долго и нудно выспрашивал о прегрешениях, особенно о тайных связях общества, о наущениях извне. Чрезмерное усердие пастыря выдало «уши» III отделения.
Второй раз вывели в церковь на великую субботу[507] к торжественной службе. Крайне скудно освещенную церковь заполнила масса серых, плохо различимых фигур, разобщенных рядами усиленного конвоя. Разговаривать запрещалось совершенно. Сначала слышен был только звон кандалов, потом священнику начали подпевать арестанты.
«В кандалах, однако, петь лучше», — озорно подумал Ромашов, в такт потряхивая цепями. Служба шла торопливо. Начали около восьми часов; в девять часов под крепостную трубу «вечерней зори» пропели полуночное «Христос воскресе». Тем и кончилась заутреня.
— Видишь, в тюрьме-то и Христос на три часа раньше воскресает, — шепнул озорной Ромашов совершенно незнакомому арестанту, чтобы хоть на пасху кинуть слово живому человеку.
И еще загремели пушки, на этот раз нетрудно было догадаться — в честь наступления пасхи. Плац-майор перестарался, не уменьшил заряды, и от пушечной пальбы во дворце повылетали стекла.
А Ромашов и после праздника каждую ночь ждал сигнальной пушки, означающей побег и спасение Пети.
В пасхальные дни, к неудовольствию царя, на тревожные события откликнулись церковники. Юрьевский архимандрит Фотий[508], самим Николаем застигнутый ночью в келье с графиней Орловой и за это «претерпевший», пытаясь вернуть монаршее расположение, в новой статье напоминал, что он предсказывал нынешние события еще в поданной им в 1824 году «Записке настоятельной, дабы взять решительные меры к прекращению революции, готовимой втайне»[509]: «Горе на Россию грядет, если не затворятся двери раскола и реформ, через Библейское общество отверстые. Диавол, яко лев, рыкая ходит, исчет, кого поглотить под предлогом Библейского общества через влияние тайных обществ».
Теперешнюю статью «О революции под именем тысячелетнего Христова царствования, готовимой к 1836 году в России через влияние тайных обществ и англичан методистов»[510] он сопровождал ссылкой на ближайшие события (в Англии появились «чертисты») и довольно сложными расчетами: «…что в XVII веке в 1666 году учинилось в Европе и Азии, к чему поводом было число апокалипсическое 666, тоже карбонарии и тайные общества, церковные мятежники, сатаною обольщенные, устрояли доселе и еще мнят устроить в 1836 году; к чему поводом есть аки кабалистикой открывается и заключается число звериное 666, таким образом: 666 — трижды шесть равно восемнадцати, и шесть, умноженное на шесть, равно тридцать шесть… выйдет год 1836… и как в 1666 году, так и ныне учение распространяется, что в 1836 году аки бы придет Христос, царь царей и господь голодней. Тогда в Англии произошло, и ныне оттуда же яд весь плывет через проливы Библейского общества».
— Пропустили, почтеннейший, — откладывая статью, обратился Дубельт заглазно к Фотию. — Год 1836 истек, а все «проливы Библейского общества[511]» мы держим в руках. Впрочем, доложим-ка императору о «проливе» Татариновой[512]. — И доложил.
Дубельт не ошибся в расчетах: Николай приказал провести расследование. Сыщики нащупали за Московской заставой тайные собрания, исповедующие «церковь из тайных обществ». Выздоравливающий Бенкендорф, как милости, просил разрешить ему провести ликвидацию этого общества. Он позвал Дубельта, Кокошкина[513], обер-прокурора святейшего синода Протасова[514], придал им офицеров и пятнадцать жандармов. Выполняя царскую волю, отряд окружил дачи сектантов, и Бенкендорф захватил «корабль» во время моления.
После тщательного обыска в библиотеке масонки Татариновой было найдено сочинение «О приведении всех христианских церквей в первоначальное единство», положенное в основу ее учения о церкви не священнообрядовой, а внутренней, в сердцах создаваемой как бы из тайных обществ. В столице сразу пошли разговоры о новых таинственных событиях. Чтобы пресечь эти разговоры о секте и о задержанных сектантах, Николай приказал:
— Членов секты сегодня разослать по монастырям, а запутавшуюся в деле генерал-лейтенантшу Головину[515] — с фельдъегерем в Варшаву, к мужу, председательствующему правительственной комиссией духовных и внутренних дел и народного просвещения.
Истории с Фотием, и Татариновой, и с «молебственными» письмами армянского епископа из Исфагани Фаддея, и католикоса всех армян Нерсеса, и лазаревского «персидского» преподавателя, словно взапуски взявшихся за распространение слухов за границей, чёрмозцы, да еще и «чертисты»! Николай почувствовал себя утомленным и для отдыха занялся смотрами войск.