Певцов отдал запоздалое распоряжение о розысках Неона Ермашева. Ринулись в погоню, но следов подпоручика не было.

Неон уже долго путешествовал по дорогам, одетый в неизменную шинель и сапоги. В руках перед собой он нес образ.

От станции до станции Неон Ермашев пробирался то пешком, то на возу, то на подводе порожней при возврате с гоньбы. Однажды попутный купчик промчал его сотню верст на перекладных, все время спрашивая, что Неон будет делать в столице. Чтобы не выдать тайну портрета, Неон рассказал о заводских событиях.

«Ой! Беглого везу! Еще потянут на ответ!» — испугался купчик и на ближайшей станции отделался от подозрительного.

— Позабыли вас, — пожалела стряпка, осмелясь говорить с военным человеком. — Ничего, вот подвернется подвода попутная, и уедете, — утешала сердобольная баба, тайком от хозяйки сунув ему плошечку щей.

Утром Неон оделся и вышел не прощаясь: ему все равно было нечем платить за ночлег.

Бураны замели дороги, но Ермашев продолжал свой путь где-то около Ветлуги, обросший бородой и обмерзший.

Изредка оголодавший подпоручик впадал в буйство и, размахивая свидетельством об отставке, как подорожной, кричал на станционных, требовал внимания к себе, пищи, лошадей. Ему не отвечали. Он затихал и, забыв о голоде, садился в уголок. Находились содержатели[473], выгонявшие его на мороз, другие — кто стесняясь проезжих, кто из жалости — кормили «чудного», разрешали погреться и переночевать, но все-таки старались скорей спровадить.

Странного путешественника в военной форме, у которого багаж лишь рамка, обернутая красным платком, в десятый раз выгнали с постоялого двора. Он нахлобучил фуражку, поднял воротник, поверх фуражки обвязался полотенцем и зашагал, опираясь на палку.

С утра играла в полях поземка. К полудню небо потемнело еще больше. Под пеленой текучего снега дорогу можно было различить лишь на пригорках. Ноги у Неона Аполлоновича онемели от холода, шаги становились неровными. Из скрюченных пальцев выпала где-то палка.

Освободив портрет от платка, он нес его перед собою в несгибающихся руках, потом зачем-то прихорошился: снял полотенце, обмотанное вокруг головы, расправил лацканы шинели. Быть может, ему казалось, что он уже входит в Петербург. Он зашагал, более топчась на месте, чем продвигаясь вперед.

Никто не выходил из домов в ту ночь. Утром, когда метель утихла, близ дороги трудно было заметить небольшой холмик, под которым лежал Ермашев в парадном мундире, с образом в руках.