На рождественский бал-маскарад к губернатору съезжались из глухих углов. Многие мечтали об этом бале весь год. Девицы шили наряды, кавалеры выдумывали небывалые маски. Являлся на бал и чиновничий и купеческий цвет губернии. Танцами эта публика не интересовалась, их место за «проигрышным» столом: на зеленом сукне поверенные заводчиков благовидно передавали взятки, каждый проигрывал установленную сумму жандармскому офицеру, гражданскому губернатору, прокурору, горным и судейским чиновникам.

Некоторые гости донашивали еще клетчатые фраки[385], щеголяли цепочками со связками брелоков, табакерками, перстнями. Такие к дамам не подходили без нижайшего поклона, говорили «изысканно», без передышки приставляя «с» к каждому слову — «счастлив-ссс»[386]. Дамы сильно декольтировались, красились. Юноши остроумничали, табунками теснясь возле «красавиц»; самый большой табунок — возле постаревшей губернаторши. Она считала своей обязанностью руководить общественной жизнью края. Председатель уголовной палаты[387] называл ее «небесной», прикладываясь к ручке, про себя разумел, что она пудрой, синевой и краснотой лица смахивала на потускневшую радугу.

Собирались рано, но по провинциальному быту многие и об эту пору уже спали, потому зевали. В восемь часов бал открыли экосезом[388], за экосезом следовали вальсы, модные польки и краковяк. Молодые люди были готовы плясать без передышки — была бы только музыка. Нетанцующие дамы судачили и перемывали косточки присутствовавшим. Пожилые мужчины окружили карточные столы.

За картами чиновник особых поручений Иконников, старательно развлекая гостей, рассказал несколько добродетельных новелл, именуемых анекдотами и относящихся к жизни людей прославленных, потом перешел на входящие в моду анекдоты, по-новому со смешным и вздорным вымыслом. Тут заговорили и об идущем в столице развращении нравов, видном по новой пьесе, где выведен городничий[389]. Разгорелся спор.

— Городничий брал, но не крал. Брал от общества торговцев, но не от лиц для сделания им преимущества, — говорил неунывающий председатель уголовной палаты, за взяточничество отданный под суд, но пока не отрешенный от должности.

— Ну-с, а если городишко такой, что общества нет и кругом одни дремучие бороды, так разве городничий не достоин снисхождения? — спрашивал помещик с несгибаемой ногой, одновременно «ночуя» при этом в картах соседа.

Поздеев появился в разгаре бала. Селастенник на глазах маскированных увлек его во внутренние покои. Вид Поздеева, небрежно одетого, заснеженного и явно переутомленного, обратил на себя внимание всех гостей. Управляющие заводами за «проигрышным» столом со злорадством отметили про себя очередную неприятность, постигшую «приятеля». Никто не знал сути дела, да и зачем «суть», была бы неприятность, а чем больше, тем лучше.

Метал банк управляющий Всеволожских.

— Ваша взяла, — сказал он почт-инспектору и повернулся к прокурору, ставящему по сто рублей на угол[390].

Чтобы получить свой куш, за прокурором должен был ставить Иконников. Но он вдруг заметил, что оживление в зале сникло, танцоры сбились в группы, а музыканты оглядывались, словно спрашивая: играть или нет?

Сорокалетний Иконников молодцевато вышел в зал. Там уже шептались: «Общество, тайное общество».

— В чем дело? — спросил Иконников. Ему не ответили.

— Месье, ангажируйте дам! Мазурка генераль![391] — призывал распорядитель бала.

Танцы возобновились. Иконников было вернулся к игре, но его вызвали к губернатору. Губернатор велел ему найти отсутствовавшего почему-то жандармского подполковника Косинского.

— С Новым годом, вот и подарочек! — подал Поздеев бумагу (он на самом деле подумал, что эта находка открывает губернатору повод для похвального рвения) и тут же поспешил оградить себя: — Ваше превосходительство, прошу засвидетельствовать, как мною приняты меры.

— Какие меры? Что случилось? Какие пустяки говорите…

— Уж пустяки! Тайное общество! — выпалил Поздеев, мгновенно вообразив, что губернатор вину за свою бездеятельность свалит на него.

— Хорош подарочек! — всплеснул руками Селастенник. Кабинет освещала одна свеча, у которой губернатор остановился. — Боже!

«Надо выяснить на месте, — думал он в растерянности. — А сколько времени пройдет? Если не писать сейчас в Петербург, накажут за медлительность с докладом. Ведь заговор против правительства налицо… Вот тебе и сон…»

— Где акты? — спросил он управляющего.

— Вот бунтовщическая бумага…

— А где акты основания общества? — закричал Селастенник. — Раз создано общество, по этому поводу должно составить акт!

Поздеев только руками развел. Он не понимал, что еще нужно. От скудного освещения кабинета делалось еще тревожнее. Селастенник усадил Поздеева на диван, а сам, очень возбужденный, бегал вокруг стола с одинокой свечой, которая едва освещала кабинет.

— Надо писать донесение, — решил Селастенник. До сих пор ему приходилось лишь читать указы о пресечении злоумышленных намерений. Эта беда проходила стороной. Он сочувствовал губернаторам, в чьих губерниях учинялись беспорядки, а теперь гнев государя падет на него.

Он поспешно пристроился к столу. Управитель встал за его спиной. Селастенник лихорадочно писал, чернила летели брызгами.

Осоловело покачиваясь, Поздеев задремал, потом, разобрав, что пишет губернатор, вздрогнул и очнулся.

«…Оных злоумыслителей казнить лишением жизни», — написал губернатор и сам оторопело уставился на воззвание: «А в чем, собственно, дело?» — Ответ пришел сразу: «Потрясение империи». — И опять мысль утвердилась: «Смертная казнь».

Иконников разыскал-таки жандармского штаб-офицера, подполковника Косинского, у модистки, его любовницы, ради праздника «принявшего» большую дозу.

— Трифон Иванович, вы ничего не знаете? У нас потрясение империи! Злоумышленные люди господ Лазаревых затеяли тайное общество, — выпалил Селастенник. Косинский сразу заметно отрезвел.

Жандарм и губернатор арест участников признали правильным, но что Поздеев не сделал обысков и не открыл всех возможных сообщников, поставили ему в вину.

— Да ведь тут, скорее всего, одно ребячество, — встрепенулся Поздеев, уже себе подыскивая оправдание.

— Гм! — хмыкнул Косинский.

— Какое ребячество! — воскликнул Селастенник, косясь на жандарма.

Сначала губернатор решил выехать немедленно. Он уже облачился, и к дому подали тройку, но в последний момент Селастенник заохал и схватился за поясницу. Вместо себя он послал чиновника особых поручений Иконникова, которому вручил официальное предписание для расследования заговора.

Иконников ускакал с Поздеевым. Большую часть пути Поздеев стоял на ногах в кошевке и дубасил ямщика. За ними поспешала на тройке канцелярия из писца, губернского делопроизводителя и столоначальника.

Селастенник, однако, никак не мог успокоиться.

— Ты посуди, Трифон Иванович, — говорил он Косинскому, — нас спросят: «Были на месте?» А мы что скажем? На усмирение простых крестьянских бунтов выезжаем; а тут тайное общество, а мы, на-ко, отсиделись, праздничаем. Да если эта закваска до крестьян дойдет, так тут новая пугачевщина. Поезжай-ка!

Но Косинский не дал себя перехитрить, один не поехал. Селастенник выехал с Косинским, теперь они оба торопились.

В полях поднялась вьюга, кибитка[392] с Косинским и губернатором летела сквозь пургу, ныряла в ухабах. За ними на розвальнях везли жандармскую команду из шести человек. Губернатор с кряхтением поднялся и сам толкнул ямщика в спину. Утомившись, он откинулся на дорожные подушки, и тут ему в голову пришла спасительная мысль: «А ведь правильно Иван Козьмич поворачивает это дело в таком свете, что не заговор тут, а только ребячья шутка. И зря я окрысился, ведь может все обойтись тихо, без донесения в столицу. Оно будет, но как о забавной шутке…»

Чирков поверил слуху о возвращении Насти, которая, как говорили, будет в Чёрмозе к празднику обязательно. Надо было выбраться из Усолья, куда загнал его Поздеев с трудным заданием: «Ты выдумщик, так изловчись на будущий год добыть миллион пудов соли». Во все предшествующие годы ее вытягивали по пятисот тысяч пудов. А тут миллион! Добавочный народ дали только на заготовку дров, а ты выплясывай как знаешь. Не пробуй рассольные трубы[393] еще заглубить, смежные совладельцы сразу со всех сторон возопят: «Из-под нас нашу соль грабишь!»

Придумал Чирков только одно: противни, на которых соль вываривают, сделал шире и глубже. Подумалось, что хватит пока с Поздеева, а то все придумаешь, потом и почета не будет, а доход от промыслов и так большой — чистые деньги из земли качают.

Насилу вырвался Чирков из Усолья — придумал себе дело в Чёрмозе, а Поздеев его послал в Полазню: «Наладь сначала там проволочный стан».

В Полазне, как и в Усолье, было Чиркову тошно и скучно: невесты только из поповских дочерей. За ними приданое капустными пирогами можно получить, а о капиталах не мечтай. Одним он утешал себя, что Полазня на пути из Перми в Чёрмоз. Настя будет проезжать Полазню. Он там встретит ее, покажет ей письма, которые пишет, заранее зная, что не отправит. Он своевольно будет провожать ее до Чёрмоза, и уж завоюет, и будущее себе обеспечит.

Чирков старательно обновлял свой костюм, шейные платки завязывал замысловатыми бантами. Молодой, в сером «сертуке» (цвет наполеоновский), манишка[394] крахмальная (недаром в столице модам учился), сам румяный; говорить он научился с подскоком: скажет, каблучками стукнет и ручкой сделает. Как Насте устоять против него? Ко всему он теперь смотритель по рудникам и заводам.

Да, не зря он освободился от нудной школы. А как он Петю уговаривал тогда: «Ты любишь учить, вот и учи. Тебе хочется, чтобы люди были грамотны и свободны, вот и добивайся!» Он сам подогревал его заветные мечты. Вольные стихи давал переписывать и свои тетради отдал, собственной рукой исписанные. И правильно сделал, избавясь от школы, — от нее круглый год на шаг не отойдешь. Ночью только одни грифельные доски и снились. Пусть теперь Петя экзамен на учителя сдаст и дальше лелеет освобождение людей. Каждому свое, а ему бы капитал сколотить.

Посмеивался над тщетными утопиями бессребреника, мечтал о деньгах Чирков и оглядывался: «Как тут Поздеев барыши срывает? Где ходы старого плута?» Перед глазами просторы безлюдные, заснеженные. Какой прок в них деловому человеку? А вот ведь сколько доходу Поздееву от пустыни: косит, сено продает заводу через подставных лиц, у себя закупит по хорошей цене, раза в три дороже, чем сам платил; у крестьян за долги отберет и это от себя продает, по караванам торговлишку никто не проверяет. Ох, широко уральское раздолье! Большую мошну принесет Настя в приданое… Полюбимся, а после родителю в ноги… Пускай Михаил будет смотрителем, а сам он в коммерцию! Представит себе Чирков кучу денег, и закружится голова.

Он усмехнулся, вспомнив слова Пети о тяготах народных, и мысленно вразумил его: «Благодетельствуй, а время пройдет, так забудешь ребячьи бредни. Жизнь манит, и каждому боле хочется сладкого, нежели горького».

Чирков отдался сладкой послеобеденной дремоте. В сумерках разбудили крики и беготня на улице. Сразу подумалось: «Настя приехала».

Но какая там Настя! На небольшое селение Полазни хуже горного обвала налетел Поздеев. Из конца в конец слышен его голос.

Чирков спрятался в темной комнате, хозяйке велел сказать, если спросят, что уехал в Хохловский завод и нету его здесь. Ухоронился Чирков, а сам побаивался: хозяйка не возьмет грех на душу, не станет, поди, врать и выдаст. Надо бы молчком спрятаться понадежнее безо всяких предупреждений.

Но никто о Чиркове не вспомнил. Поздеев всем зубы крошил за то, что лошади не приготовлены; перепрягли и дальше поскакали. После них остался лишь околевший загнанный конь. Умчался ураган, и только тогда Чирков узнал, что проскакали в Чёрмоз наибольшие власти, даже с «канцелярией». Что идет беда. Возвращающийся ямщик сказал, что ранее искали Чиркова на его квартире в Чёрмозе. Чирков истерично всхлипнул и заметался, мигом потеряв уверенность в себе. А ведь недавно, как только еще прошел слушок о баловстве в школе, усмехался: «Ну, Клопов пошебаршит[395], выслужит наградные, Поздееву неприятность исхлопочет. На этом дело и кончится. А затихнет тревога, так Поздеев с Клопова обратно две шкуры сдерет за поблажки, которые сейчас Клопов вырвет». И все полагали, что ребят выпорют за баловство, а теперь хозяйка выложила самую наипоследнейшую новость: «Власть всех арестовывает, кто с теми знался, очень таких ищут. Петя-то на царя умышлял, только дознаются о которых, знавших его, так и вместе с ним».

Так вот куда повернулось! Пахнет виселицей! Если наивысшее начальство скачет сломя голову, то уж полагай, что петля намылена. Испугался Чирков и уж на минуту не мог успокоиться, ни о чем другом думать не мог, все страшнее представлялось заварившееся дело.

«А как же я? — спохватился он. — У Пети стихи вольные, моей рукой переписанные. Уличат! Да и кому не известно, что я его учителем ставил, уговаривал, значит, учил злоумыслителя. А чему учил? Вот оно, твое учение! Ты наводчик на эти дела! Да вот и Михаил, брат его, с тобой. Куда уж больше! Ты, скажут, сам из класса мастеровых, по одному этому верняком с ними заодно».

Мучился Чирков в страхе и опасениях и ничем не мог себя утешить. Хотя бы маленькая лазейка открылась к тому, чтобы ему остаться невиновным. Нет лазейки, и страх захлестнул его.

Не успел буран замести следы Поздеева, как новый гром над Полазней, еще страшнее: жандармы прискакали с их главным начальником! И-и, батюшки! Да сам губернатор летит!

У кого Поздеев зубы почистил, те бегали без кнута. Своих жеребцов приказчики и смотрители отдали свежих, только бы уехали поскорее, от греха подальше. Ведь чего уж: Поздеев сам, как заяц, несется, не знает, что за ним творится, или, как заяц, об одном только и помнит — настигнут гончие и сожрут.

Вот уж какие власти скачут и всех хватают, значит, пошла круговерть, хуже снежной метелицы в поле при безудержном ветре. Надежды нет на спасение, теперь крах всему и гибель ему, в этом нет никакого сомнения. Прощай мечты, прощай жизнь, прощай, Настя!

«А если и приедет она, так каково его встретит? Или, может быть, защитит? Пригрозит отцу, что руки на себя наложит? Заступится и выгородит?» — понадеялся он. Только недолго грела надежда, опять волна страха давила. Нет, Настя отречется, как бы самой не запачкаться. Ей ли с ним каторжную судьбу делить? С презрением на него посмотрит, а то и не глядя отвернется… Да и какое слово Поздеева поможет, раз наивысшее начальство ввязалось. Руки Селастенника и Косинского за ним завтра протянутся в Полазню, ему припишут вину большую, как учителю и наставнику Пети и всех этих юнцов, потерявших голову… Все равно гибель, казнь. Раньше измучают только до смерти. Уготована ему плеть палача, пытки, виселица, четвертование, муки, позор и неминучая смерть. И еще несчастье на всех родственников навлечет, и так уж, говорят, похватали всех. А если и не повесят, а на каторгу… Так разве это жизнь! Мука несбывшейся мечты будет преследовать до конца. Ради чего влачить кандалы опозоренному и нелюбимому? Загонят в смрадную тюрьму, а потом все же казнь.

От Косинского не спасешься. Этот барин как рассвирепеет — такой страховитый страхолюд: подглазья мешками отвиснут, и белки глаз покраснеют, будто чужой крови в себя налил. Этот сожрет живым, даже если ты и не виноват ни в чем.

О тюрьмах Чирков уже много знал, там медленно гниют, задыхаются. «Да что тюрьма! Наверняка виселица! Все равно неизбежна смерть… Да и смерть-то с каким позором! Так лучше без мучений самому… Да, прощай, Лотта!»

О! Моя Лотта! Я твой Вертер! Я ухожу, потому что счастье с тобой для меня неосуществимо. Верь мне, я ни в чем не виноват… —

написал Чирков в прощальной записке по модному роману широко известные слова.[396]

«Вот она завтра приедет, ей отдадут записку, и она пожалеет, как немного не успела спасти любимого…»

И Чирков принял яд.