Опять гоньба[380] в Полазню. Ямщики в последние дни замучились: все управители и приказчики носятся бешеные; каждый бьет; того и гляди, загонят лошадей.

Поздеев спал, Клопов его разбудил.

— Вот, — положил Клопов на стол добычу.

Поздеев молча уставился на воззвание, красными с перепоя глазами едва разобрал подписи.

— А, сволочи! — грохнул он кулаком по столешнице и потянулся к графину. Пил теперь Поздеев из стакана, забывая закусывать. Клопов с морозу тоже приложился к рюмке.

— С праздничком, — сказал он Марьюшке многозначительно.

Поздеев наконец поднялся. Не объясняя ничего удивленной Марьюшке, он оделся и вышел.

Вновь скакали, а Поздееву казалось, что тройка топчется на месте.

Уезжая из Чёрмоза, Клопов велел Ваське арестовать заговорщиков. Васька, опасаясь, что народ взбунтуется и заступится за Петю, скликал полицейских, сотских, объездчиков. Командовал, как на ноле боя, распределяя, кому куда идти, сколько взять помощников. В конце концов ему пришла мысль арестовать главаря тайно.

— Сделать засаду и взять Петьку при выезде с завода, — приказал Василий своему верному помощнику Коровину. Он передвигал палец по списку, чтобы не забыть никого: — Михалева Андрейку…

— Он, должно, в Росстеском селе[381] у матери, — подсказал Коровин.

— Тогда скачите вершни[382], там возьмете подводу и привезете, — приказал Василий объездчикам.

Всех людей полицеймейстер услал и сам через несколько секунд встрепенулся и побежал, чтобы на ходу проверить, так ли делают.

Смеркалось, в домах зажигались более яркие, чем обычно, праздничные огоньки, а полицейские врывались в избы и хватали «преступников». Только сейчас Васька сообразил, что арестовывать надо было ночью, укрывно[383], но было поздно менять распоряжение: прислужники как с цепи сорвались. И во многих домах огоньки перестали светиться. «Все равно не утаить!» — махнул рукой Васька.

— Ой, девоньки, и учитель подгулял! — загомонили девушки, увидев, как возле Васькиного правления выволакивают из саней Петю, с закрученными за спину руками, в расстегнутой шубе и кое-как надетой шапке.

— Подрались, что ли? — спросила Груня у подружек, оглядывая полицейских.

Петя увидел Груню и почувствовал, как мила она ему.

— Прощайте, милые, любимые наши, — сказал он, будто обращаясь ко всем девушкам, чтобы не навалилась беда на Груню, к которой признание относилось.

«Поздно спохватился, — подумал он с укором себе. — Ох поздно! Да и не ко времени, ведь главное-то не в этом сейчас… Надо о главном думать… Ну уж и выскажу я все Поздееву!..»

А Груня, глядя вслед Пете, сильно и непонятно для себя разволновалась и почувствовала страшную тоску.

Поздеев прискакал.

— Веди главаря, — приказал Клопов Василию.

Петя вошел твердой походкой. В правлении уже стояли связанные по рукам Ромашов, Мичурин и Федька Наугольных. Вновь ввели Ширкалиных, хотя и не связанных, но под охраной.

— Все, кроме Михалева и Десятова, — доложил Васька.

Поздеев, задубевший с мороза и как-то почерневший лицом, надвинулся словно туча.

— Кто сие сотворил? — спросил Поздеев, поднимая высоко воззвание.

Долгое молчание никем не прерывалось. Засопевший страж косил на Поздеева, готовый броситься по первому знаку.

— Будете говорить, или морды разворочу?

Снова молчание. Поздеев грохнул кулаком по столу, ушиб руку и остервенился. Он кинулся на арестованных и сплеча глушил одного, другого, третьего. Всех сшибал кулаком с ног, как дровосек валит молодые деревья, ссекая одним махом.

— Я писал, — сказал Ромашов сквозь разбитые губы.

— Неважно, кто писал! Кто душу свою вложил, кто за народ болеет, кто мысли подал — так это я! — начал Петя.

— Посмотрели бы на вас отцы, каких змеенышей народили, — рычал Поздеев, прекратив кулачную расправу, но стараясь заглушить Петю и как можно больше презрения вложить в свои слова.

Петя замолчал, осененный новой мыслью: «Нет, не так!.. Если дальше обличать, так им на издевательство отдаваться… Пусть мы только играли, это ребят спасет…»

— Всех посадить! — приказал Поздеев и, когда арестованных увели, пожаловался Клопову: — Надо в Пермь ехать, да не могу я, всего растрясло, помру еще на дороге. Езжай-ка ты, Алексей Силыч, с «обновкой».

— Что ты, Иван Козьмич, дело серьезное. А вдруг худым обернется? Я не берусь… Вы отдохните, потом не спеша поедете. Теперь торопиться некуда… Хе-хе-хе! Все, как на блюдечке, мною положено, — Клопов хихикал, а сам тешил себя надеждой: «Помер бы ты в дороге, так и ладно».

Поздеев обмяк на лавке и тяжело оперся о стол: «Степку Десятова я, значит, зря в Петербург отослал… Настя приставала. Уж не приключилось бы ей худо через происшествие, не с ними ли замешана? — думал Поздеев, боясь, что кто-то заглянет ему в душу и разгадает тревогу. — Значит, начудил я с этой горной студией… выполнили ученики хозяйский наказ: „открывать для себя новые понятия“. Вот и открыли. Ваш, господа, наказ. Сами с себя и спрашивайте. Я не виноват… ваша воля — нам оправдание. Обещаете Чернова, своего поверенного, прислать для наблюдения, присылайте. Совет ему и почет, пусть образовывает… и спрос с него…»

Поздеев вновь выехал после короткого отдыха, а так хотелось засесть дома.

По сторонам дороги лес, снега, опять лес и снег. Редкие остановки, быстрая езда. Мигом сменяют лошадей, и опять в лицо твердые комки из-под копыт, ветер, снежная крупа в глаза, да на ухабах крепкие толчки.

«Ямщики и те проклинают: „Куда его леший в рождество несет!“» — догадывался Поздеев и досадовал: даже дремота не берет.

Впереди показались огоньки Полазнинского завода.

— Гони! — приказал Поздеев, но, когда совсем было проскакали домик прелестницы Марьюшки, внезапно крикнул: — Стой! Поворачивай обратно!

— Провались она, эта губерния, да и вместе с губернатором, — ворчал Поздеев, тяжело вылезая из саней у крыльца. А по сеням[384] уже мигал огонек, и торопливая рука откидывала щеколду на двери.