Федьке от старания Ширкалиных, одному ему понятного, сделалось невыносимо тошно. Сочтя себя на рождественские дни свободным, он до сочельника еще сбежал из Чёрмоза, с попутными подводами кое-как добрался до Полазнинского завода и укрылся у живущей там матери. Васька помчался следом.

Мать Наугольных всегда ходила в темно-лиловых кофтах и черных платках; желтоватым и сухим лицом — совершеннейшая скитница-старица[374]. Ее муж, крутой характером, оставил по себе память. Она как бы окаменела от битья. Нет деспота, а она такой и осталась. Все утехи в молитвах.

Старуха несказанно обрадовалась; никогда ведь так не бывало, чтобы сыновья вспомнили и навестили в праздник. А тут один за другим. Не успел Федя порог перешагнуть — Вася за ним, да такой ласковый, обходительный, даже гусака привез. Матери невдомек, а Федька-то знает, что деньги платить Ваське не по натуре, значит, силком отобрал или спер у кого-то.

Сыновей-то ровно подменили: какой Вася и к Феденьке ласковый! Ему надо сказаться главноуправляющему — гостит тот у Марьюшки-прелестницы, — по должности Вася обязан, вот он и Феденьку уговаривает никуда без него не ходить, сидеть умненько, потом вместе знакомых проведают, всех-всех навестят, Вася знает, кого Феде повидать не терпится, никого не забудут. Вот ведь дружба-то!

Федька молчал, сознавая, какое горе постигнет мать, узнай она истинную цену братниного внимания.

— Давай его сюда, — коротко приказал Поздеев, как только Васька объяснил свое появление в Полазне.

Марьюшка, вся зардевшаяся, в нарядной красной шали, встретила братьев Наугольных с поклоном, поставила на стол разноцветные графины и закуски и ушла из горницы. Удивило Федьку, что угощение скоромное, ну да Ивану Козьмичу виднее по его набожности.

Поздеев с Василием выпили. Васька «из вежливости» не закусил. Помолчали, выпили вновь. Федька опять рюмку не тронул.

— Ну ты, Василь Степанович, погуляй, а мы с Федором Степановичем побеседуем. Дело наше благое, мы с глазу на глаз…

Василий поклонился и вышел. Поздеев снова налил себе и сказал:

— Давай, водка постная, да и не входящим в уста грешит человек, а исходящим из уст.

Поздеев настоял, Федор выпил, и повторили. Управляющий, как на каменку поддавал, а следов никаких. О деле сначала ни слова. Потом Поздеев сказал в упор:

— Просимую бумагу достань. Как-нибудь выручим: каждый из вас денег стоит.

— Освободите вы меня! — взмолился Федька.

— Видишь ли, я бы тебе не сказал ни слова, но крайность есть, выручай, сам прошу. Ты возьми во внимание одно: свет не с сегодняшнего дня стоит, и богом все определено заранее. Вас увлекли журнальные писания — знаем, чего из библиотеки таскали. Я ведь сам журналы читаю, вот они у меня под рукой. Читал ваш Петя «Дух законов», а все ли читал? В том ли свобода, чтобы, рассыпавшись по улицам, напиться пьяным, насильствовать и грабить; в том ли свобода, чтобы открыть пространное поле безумному своевольству, бешенству страстей и неистову помрачению разума? Этому вы открываете шлюзы на буйство и гибель народа? Свобода должна быть ограничена законом в пределах правды, блага и порядка… Убедил я тебя или нет, а выбирай: иль берись за ум, иль гибнешь… Это верхи вверх смотрят, а наш взгляд ближе к земле. И ты ведь здраво мыслишь, не верхогляд.

Ноздеев заставил выпить, наполнил рюмки, а потом продолжал:

— Различие между патриотом и демагогом знаешь ли? Скажем, ты патриот, я демагог, а тут вот изложено, что патриот предпочитает пользу общественную своим личным выгодам, любовь к отечеству одушевляет патриота. Демагог о себе только думает, его подмывает самолюбие. Он берется управлять другими, сказать иначе — берется править кораблем во время бури, хотя никогда не видел моря; берется лечить болезни, не зная строения тела человеческого. Демагог беспрестанно восстает против правительства, осуждая все его действия самыми колкими клеветами, вводит в заблуждение и ослепляет, как тебя, хоть блестящими, но пустыми и лживыми обольщениями. Демагог о том только и помышляет, чтобы воспламенять страсти. Демагог готов на все, лишь бы народ превозносил его похвалами, кумир его — он сам. Патриот ничего не относит лично к себе, цель его — благо общества. Демагог только и твердит о благе общем, но все делает ради самого себя. Так вот, я демагог, но и Петька — тоже! Демагог старается всеми мерами не выпускать из рук своих жезл правления, даже по миновании в том надобности. Не так ли держится за жезл Петька? А ты патриот. Патриот, исполнив обязанности звания своего, равнодушно возвращается к приятностям частной жизни.

Поздеев к журналам не был совсем равнодушен и отыскивал порой в них подтверждение собственной критики полицейских помех. Он положил журналы под локоть и, хитро улыбнувшись, продолжал:

— У меня самого злоба, но не на власть, а на ее злоупотребления. Я сам считаю, что деловым людям надо быть совершенно освобожденным, после и простой народ мы со временем освободим. А пока требуется его, народ, немного удерживать и вдалбливать в башки понятия о любви к своим господам, — сказал Поздеев и, по своей ухватке[375] всегда к сказанному еще что-то добавить, после глубокого вздоха подкинул: — Любящие-то и наказание за благо почитают. Так оно благо и есть.

Федор сидел растерянный и ошеломленный. Никогда ему не приходилось слышать сторону противную, а в словах Поздеева его что-то задевало, если и нет в них правды, то и разбить его не по силам.

— Помни, — внушал Поздеев, — надо, чтобы все ваши пустяки остались величайшей тайной чёрмозской, никуда бы далее свойских людей не распространялись. И еще помни — нам заодно надо быть. Знаю, мечтаешь о хорошем месте. Будешь здесь помощником смотрителя завода. Старого мы на пенсию, а тебя поставим. Вот тогда и улучшай судьбу людей: как Шишкин, например. Дом у тебя свой, женим на Фимке! Будешь достоин, так купецкая дочь пойдет. — Усмехнувшись, добавил: — Фимку тогда возьмешь в «услужение». Эх, заживешь! Придет время досужее, мы и поспорим и, глядишь, к согласию придем. Верно, иной раз и вправду господа у народа лишку уворовывают. Лиха кончина бедняка, и никому ведь не прибыльна: больше вокруг живого — больше пользы. И мы ведь о пользе для отечества печемся. Вот видишь, как вы заблудились.

Поздеев подпаивал Федьку и все напевал ему, напевал. Федор и в Пете уже сомневался: «Искренний тот, а прав ли? Может, заблудился? Дон Кишотом[376] стал? Вон их сколько суждений-то. А и верно, Петя не говорил того, что Поздеев сказывает».

Захмелел Федор и себе не верил; и стало ему ясно одно: уж лучше сделать, как говорят. Ведь все дуют в трубу добра, тут, наверное, фортуна ему… там и свобода… Хмель крутил в голове всякую всячину.

— Помни, выручим как-нибудь: вы тоже денег стоите, — повторял Поздеев.

«Все останется неизвестным, обещание Поздеева твердо. Сейчас надо ему угодить, а все разговоры потом», — убедил себя Федька и дал слово взять бумагу у Пети.

Поздеев Федьке свой тулуп пожаловал в дорогу, сам усадил в кошевку[377], полсть[378] застегнул и перекрестил его: «С богом!» И понесла Федора в Чёрмоз поздеевская тройка, аж снег сзади крутился вихрем. И никто его не сопровождал.

«Светлы надежды Пети, но и повременить требуется, — засыпая, думал Федька, завороженный обхождением Поздеева, который раньше казался гордым и властным. — Не понимает Петя, так мне его выручить надо!»

Васька следом выехал. Никаноровна удивилась поспешности, с которой покинули ее сыновья.

В Чёрмоз оба прибыли утром, Василий даже раньше Федьки, который всю дорогу спал в санях. Ямщик, увидев, что его ездок спит, поехал так себе.

Василий вызвал Алексиса и велел ему смотреть, чтобы Федька не наделал глупостей. А своим полицейским он приказал незаметно следить за Алексисом и Федькой.

— Иди, — послал Федьку Василий, — потом Сенька у тебя «украдет».

Василий был доволен собой. Никто так ловко не сумел бы обставить дело, как он. Да разве губернская полиция умело распорядится!

— Давай, Алеха, сбежим, — предложил Федор по дороге к Пете.

— Пошли, так уж пошли. Куда мы сбежим? Сразу поймают, а другим гибель, — ответил Алексис, уверенный в том, что им не дадут даже перейти через заводскую плотину.

Избегая встречаться с Федькой взглядом и заботясь об оправдании своих поступков, он говорил:

— Больной не знает, как опасна его болезнь, а врач хвать зуб щипцами — и долой! Ты, говорит, помер бы от этого зуба. И только тогда человек чувствует благодарность.

— Да уж братан может зубы изъять во спасение души. В этом ты не сомневайся, — ответил Федор.

— Надо делать, как говорят, раз Поздеев тверд в решении освободить всех от ответственности, — сказал Ширкалин.

Он остался за воротами, а Федька по чисто разметенному двору — отметил и это — подошел к крыльцу.

— Мне бы Петю, — спросил он у поднимавшейся по шатким ступенькам матери Пети.

— Иди в избу, коли с добром пришел. Петр Иванович там.

— Да мне бы только слово сказать. Рассиживаться некогда.

Мать позвала. Для нее Петя все еще был маленьким. Его она выделяла, последнего, беленького, меньшого, любимого. Остальные-то выросли богатырями, словно топором тесанные, силища у каждого, а у этого еще пальцы длинные, руки красивые, как у иной девушки, не то что грабли у медведя Мишки или у Кольки. Было всем удивительно, как эта сухонькая старушка управляла рослыми сыновьями-богатырями. Все у нее хорошо: в доме две невестки, даст бог, и третья будет; хлеб есть, все здоровы, да и она еще, слава богу, все сама приберет.

У Пети были гости, он вышел без шапки, веселый, возбужденный, чему-то улыбался. Дышалось легко. Себя он уже видел в Перми.

— О-оо-о! Приехал! Заходи. А я у Клопова отпросился, сегодня еду… Заходи.

— Не могу зайти. У меня люди подговорены, хотят бумагу подписать, чтобы с нами, — через силу соврал Федька.

— Вот ладно! У меня тоже гостит один, он подпишет.

— Нет, нет, не давай ему! — как-то странно воскликнул Федор.

— Почему? — спросил Петя.

— Пускай наши сначала подпишут. Они ближе к делу. А потом уже другие. Алеха Ширкалин ждет, давай сейчас.

— Любо как ты торопишься…

— Так я же сочинял пункт, чтобы больше привлекать.

— Сейчас неловко у меня, — озабоченно сказал Петя. — Кроме друга, чужой зашел.

— Так ты дай мне, пусть подпишут, я обратно принесу.

— Ну ладно!

Через минуту бумага была за пазухой у Федьки. Петя посмотрел ему вслед, немного удивился торопливой, спотыкающейся походке.

— Праздники! — оценил он, тряхнул головой и пошел с веселой мыслью об Алексисе: «Все же наша берет… и всё дружба Алехи с Федей».

Федька нес бумагу и все еще надеялся, что он ее уничтожит.

— Вот идут, — показал Клопов. Он через морозный узор на стеклах окошка разглядывал улицу.

— А лучше сейчас изодрать, — сказал Федька и рванулся в сторону, но Алексис повис у него на руке, завопил:

— Что ты, что ты! Не поверят. Надо, чтобы повидали бумагу!

И сам Васька уже выскочил и набросился на Федьку, и люди Васькины были тут как тут.

— Иди, иди, — торопил Василий брата, с помощью Алексиса и стражников заталкивая его в помещение.

Клопов схватил бумагу. Он не терял ни секунды. Перед Поздеевым тоже не грех выслужиться, а потом ведь все равно разберутся, как Поздеев медлил, тянул, а он, Клопов, всегда действовал быстро. Если бы не остался в кошевке тулуп после Федьки, так Клопов и ускакал бы в одной легкой бекешке[379].