Васька отправил Алексиса. Тот в Полазню поскакал быстро, «по-управительски»: окрыляло доверие Поздеева, потому держался независимо.

Федьку Алексис дома не застал, мать сказала — только что уехал в Хохловский завод. Алексис тотчас написал письмо:

Любезный брат, друг и все тут!

И я в Полазне, да еще где же? У тебя в доме: только должен жалеть, что милого моего Ф. сверх ожидания не застал дома. Думаю, хочешь знать причину моего приезда. Изволь: дедушке вздумалось отправить меня в Пермь еще посмотреть внимательно тамошние учебные заведения, и в особенности ланкастерскую школу, в которой он, как говорит, в бытность свою в Перми нашел много лучшего, больше порядка, больше с ним сопряжено пользы и т. п. А я этому-то и рад. Ты сам знаешь, что мне давно хочется повидаться с пермскими и полазнинскими, в том числе и с тобой, но ох жалею, и паки реку[367] жалею, что нет тебя здесь, мне бы не безнужно[368] видеться с тобой, побеседовать, посудить и проч. Ах, если бы ты мог приехать сюда, а я бы тебя подождал здесь и пожил до воскресенья, так дело-то бы и в шляпе; приезжай, пожалуйста, я слышал, что ты уехал отсюда только сегодня, так очень можешь обмануть того, кто спросит о твоем возвращении, что забыл что-нибудь.

Приезжай же, я решил остаться здесь, подождать тебя; да смотри оправдай мое ожидание. Приезжай непременно. Слышишь!

Из Полазни тотчас с этим письмом отправили нарочного в Хохловский завод. Посыльному строго запретили рассказывать о своей поездке. Он должен был передать еще письмо тамошнему управляющему, потом быстро найти и доставить Федьку. Тот ведь безусловно воспользуется попутной подводой.

Алексис закусил губу и ходил по избе большими шагами. Он сразу, едва Федор вошел, увлек того в пустую половину избы. При первых словах Федор набросился на Алексиса с кулаками.

— Да ты пойми, дурья башка, что начальству и братцу твоему все известно, — говорил Алексис, увертываясь от кулаков Федьки. — Не знаю, как пронюхали, а только ребята думают на тебя.

Пораженный Федор отступил, а Ширкалин продолжал:

— Самое близкое Василию у тебя узнать. Твоя неосторожность навела на след, а далее он сам разнюхал. Хотят начальники дело по-домашнему гасить, так надо отдать бумагу и сказать, что тут затея пустая, школьное сочинение, одно баловство. А вперед умнее дело вести. Новое воззвание недолго написать, — убеждал Алексис.

— Ты предал, ты бумагу не подписывал, так тебе все равно! — кричал Федор.

— Чудак, разве будут разбираться, кто подписывал, кто не подписал? Мне бы вовсе сказать, что ничего не знаю, а я о вас хлопочу, чтобы худого не было. Ну выпорют кого, так не новинка это, — проговорил Алексис и пугнул Федьку: — А если всех заводских потянут к ответу, так сколько народу ты загубишь! Начнут выпытывать, кто на вечерки ходил да какие речи слушал. Степу Десятова из Петербурга приволокут. А так он будто ни при чем. Ты, да я, да Петя в ответе. Мы скажем — учебное упражнение по риторике писали, как господа велели открывать новые понятия в себе. Учителей пороть не будут, а тебя по-братски Василий выгородит, — уговаривал Алексис, но убедить Федьку ему не удалось.

Ночью Федьку привезли в Чёрмоз силком. Васька был взбешен и решил раскрыть дело сам. Иначе ему скажут, что просмотрел крамолу, в которой замешан брат. Как же не видел ничего? Злой Василий, громыхнув стулом, сел за стол и заорал на все управление:

— Хватит языками молоть! Ваш устав должен быть здесь, — и хлопнул по столешнице. — Федька! Ширкалины тебе помогут. Не достанешь, пеняй на себя!

Василий выпроводил в слезах плывущего Алексиса, повторив наказ об усердии и прилежании, которыми только и можно хоть сколько-нибудь загладить вину.

Федора Василий из полиции привел домой. Надеха ничего не могла понять, да и не слушала их разговор.

— Эх, дурак! — сказал Василий, когда Надёха вышла, а он с Федором и Сенькой остался в избе. — Пусть Сенька «украдет» у Петьки бумагу, ты только узнай, где лежит. И твоей вины нет, и дураку заслуга. Принесет управляющему, и по его желанию Груня будет, — подмигнул Василий Сеньке. — Или сам неси бумагу. Ты мне ее в руки не дашь, а Сенька ее у тебя случайно «найдет», и опять вины перед дружками нет. Сенька у тебя выкрал, и нет твоей вины, — повторил Василий. — По глупости, конечно, товарищи на тебя позлобствуют, но образумятся и спасибо скажут. Ведь не чурбаны и поймут, что для них лучше сделал. А ты, — добавил он Сеньке, — как только бумагу покажешь, самый первый жених для Груньки.

— Ничего не знаю, — твердил Федька.

— Смотри нишкни[370], — пригрозил Василий, — и делай, как велят, или сами товарищам расскажем, как ты бумажку-то нам сулил предъявить.

Утро приближалось, Василий наказал Сеньке караулить Федьку и отправился рыскать по заводу.

На вымытом полу под ногами шуршала осока, напоминая летние дни. Сенька прилег на покрытую сукном лавку и глядел на Федора: то читает, то молится, то пишет.

Федор сидел в переднем углу под лампадой. Мысли крутились вокруг одного: «И кто знает, может, и впрямь домашними средствами погасят дело? Лучше пусть выпорют. Ведь никому лишний шум поднимать неприбыльно, так все говорят…»

Федька когда-то прислуживал Матвееву в церкви. Теперь он вспомнил о заведующем школой и начал писать ему письмо.

Ваше благословение, милостивый государь отец Георгий! Давно я уже имею большую надобность до вас, почтеннейший пастырь[371], но некоторые обстоятельства меня удерживали открыть вам свои сердечные переживания…

Федька пожаловался Матвееву, что лишился той «подпоры», которая крепко его «придерживала от буйных происшествий света[372]», и он «сделался, как корабль, пущенный в море без парусов, оставленный на произвол бушующей стихии», и тогда только может быть спасен, когда отыщет путеводителя себе, а тот доставит его к пристани, иначе он, Федька, погибнет «в лабиринтах мира сего». В заключение он просил священника назначить время для беседы без свидетелей. Он рассчитывал, что это письмо после «найдется» и докажет его благонадежность, чем и уменьшит его вину.

Исполняющий в Перми должность гражданского губернатора Гавриил Корнеевич Селастенник «отдыхал». Ему снилось, что он на маскараде. Спиной к нему стоит изящная красотка. Он весь вытянулся, чуть не обвился вокруг незнакомки, заглянул ей в лицо и отшатнулся: образина с козьей бородой, свиным рыльцем, одним рогом и тремя глазами кокетливо ему подмигивает.

Губернатор опешил: маска это или черт?

«Пожалуй, маска! Да это… юная почтмейстерша[373]!» Губернатор было снова сунулся к маске, она на него скверно дыхнула.

— Нет, это столичный ревизор!

Струхнул губернатор и решил убежать. Но он с трудом отрывал от пола свинцовые ноги, а стук козьих копыт все ближе и ближе. Задыхаясь, губернатор упал, лежа пытался бежать. Вот-вот копыта коснутся его головы! Маска пролетела, не задев, но топот стал нарастать с другой стороны. Затопчет, затопчет!

Стучали в кабинет, стучали непочтительно, как при пожаре. Селастенник отворил дверь. Перед ним — Поздеев в шубе, осыпан снегом. В пути Поздеев промерз, раза четыре согревался водкой и в конце концов прибыл в Пермь с затуманенной головой, но полный решимости: «Раз докладать, то со всей спешностью». Потому и поднял переполох.

— Ваше превосходительство, — выпалил он, — засвидетельствуйте мое старание…

— О чем вы говорите?

«А что скажу? — спохватился Поздеев. — Доказательств не нашли, а я сунулся с пустыми руками: вот этак Клопов и хотел высмеять…»

Поздеев растерянно улыбнулся и сказал:

— Не имеете ли во мне какую-либо надобность?

У Селастенника шевельнулось подозрение, нет ли в обращении Поздеева подвоха, и он поосторожничал:

— Вы всегда надобны. По вашим делам вы полезны отечеству.

— Я имел высказать по поводу надобности на сегодняшний день.

— Сегодня только единственная приятность видеть вас, — ответил Селастенник и пригласил раздеться. — Ох, батенька, и перепугал ты меня, я думал: происшествие или, может, университет открыл…

Поздеев успокоился: «Клопов сюда не писал, иначе губернатор говорил бы не так».

Селастенник угощал гостя, а Поздеев «для вежливости» вспоминал примеры усердия губернатора, его отеческую заботу о губернии и «людях населяющих». Что видно и на гербах, свойственных каждому уездному городу: в Екатеринбурге — зеленое поле, серебрёная плавильная печь и рудокопная шахта; в Соликамске— в зеленом поле соляной колодец с «опущенным в него ведром для вынутия соли»; и наконец, самый главный герб губернский, провидением начертанный для Пермского края, — на красном поле серебряный медведь с «возрождением» над ним евангелия в золотом окладе и превыше всего серебрёный крест: «медведь означает дикость нравов жителей, а святая утварь — просвещение через приятие христианства».

Рассиживаться у Селастенника Поздеев не стал, посетовал на срочные дела, не дающие минуты отдохнуть даже в праздник, и поспешил к почтмейстеру, у которого сразу спросил, отправлено ли письмо господам в Петербург. Письма не было, и вообще на имя Лазаревых не уходило ничего.

Поздееву стало легче, но все же сомнения не оставили. «Хитер Клоп, — думал он, — так подведет, что не догадаешься — откуда! Может, на чужое имя для досылки послал, может, месяц назад написал или сегодня напишет, что молчит Поздеев, укрывает и не доносит». И чтобы Клопово писание обезвредить, если оно есть, и чтобы самому впредь не быть в ответе за молчание, Поздеев отправил донесение в Петербург, извещая владельцев лишь о том, что знал сам.

Клопов поручил чертежнику подыскать верных людей, будто бы желающих вступить в заговор, чтобы они помогли захватить Петю с его бумагой. Но таких людей не нашлось.

Предусмотрительный Клопов, пока Ромашов еще ничего не знает, услал его с новым поручением, чтобы дело не испортил в горячке.

Нажимал Клопов на Ваську. Хотел к возвращению Поздеева добиться раскрытия дела. И Васька озверел: избил Федьку, требуя выдать всех участников заговора, старых и новых.

— Ничего я тебе не скажу, — произнес Федор, очнувшись.

Тогда Василий приступил к Михалеву с допросом, но и тот отрицал намерение составить общество.

— Не знаешь, бедный, — посочувствовал насмешливо Василий, — так спроси товарищей. Тут время не башкой мотать, а умом раскинуть и беду избыть. Вам игрушки, нам приборка.

Василий приказал Федьке объяснить Михалеву, что он, и Мичурин, и даже Десятов хотят бумагу изодрать и уничтожить, чтобы замести следы, и что губернскому начальству все известно. Петр, конечно, не согласится уничтожить бумагу и погубит всех. Шуму не оберешься, а нужно спешить, скрыть все, а то поздно будет.

Клопов, угадывая мечты Михалева, обещал:

— Тебя купим у Строгановой и посчитаем сыном своему родителю.

Отцу Михалева стали известны эти обещания (постарались!), он уверил Андрея, что Клопов не обманет. Отец говорил Андрею:

— Разве можно совладать с ними, они — сила, и не вашими слабыми руками их свалить.

— Ну а кто же их свергнет?

— Никто, как бог, когда он весь народ направит на них.

Михалев не знал, что и думать, и колебался: «Старших верно должны мы слушаться. Они нам худого не желают, спасают нас; накажут, так ведь родители наказывают детей на их благо».

Михалеву вспомнилась фраза, когда-то Петей в шутку оброненная: «Может, из общества что-то выйдет». Теперь подумалось: «Может, и не выйдет». Сомнения разрастались: «А может, выйдет одна забава? Для забавы будут люди погибать? Петю не уговорить. Он не откроется и погибнет. А мы не откроем, так будем перед ним виноваты… Так спасем Петю! На себя возьмем, а Петю выгородим».

Он уже поверил, что для прощения всем нужно только достать бумагу и уничтожить ее, но предпринять что-либо пока не решался.

Поздеев задержался в Полазне и порой говорил сам себе:

— Вот теперь пусть разбираются как умеют, я подожду.

Его дело спрашивать, а не сделают — заставить отвечать. А если при нем ничего не добьются, так он же будет виноват. И тогда уж сам изволь оправдываться. Вообще Поздеев не спешил возвращаться в Чёрмозский завод. И в Усолье, и в Кизеле, и всюду нужен хозяйский глаз. Перед Клоповым он ловко поставил задачу: «Ты сумей взять то, что уже открыто, а я по заводам далее корни поищу».

Клопов только кряхтел: хотел беды Поздееву, а на самого навалилась вся тяжесть дела, теперь спрос с него. Он поторапливал Василия, а тот — Федьку да еще Ширкалиных подгонял.

— Ты теперь должен еще больше усердие проявить, — выговаривал он чертежнику, — иначе обвинят тебя, а мы должны будем подтвердить, что ускорение на тебе висело, что расследование задержал. Сколько дело затянется — на тебе будет.

Ширкалины знали, что Поздеев ускакал за властями и вот-вот явится, поди, с губернатором, а у них ничего нового в руках. Надо искать, расследовать, а то обвинят в бездействии и даже в умышленном замедлении розыска.

Они все еще слыли честными людьми, но встреч с Петей избегали.

А Петя ничего не замечал. Шли последние дни перед отъездом в Пермь, и он готовился расширить поле деятельности общества.

Алексис предположил, что Петя хранит воззвание в шкафу, который стоит в горной студии, сейчас мало посещаемой. Туда были сложены учебные пособия, образцы руд, книги, чертежи шахт.

По плану Ширкалина Петю отослали в Екатерининский завод, чтобы снял абрис с машины, Алексис как учитель без труда добыл ключ от студии, и они с братом проникли туда. Со шкафом дело обстояло хуже. Это было самодельное, вместительное и очень прочное сооружение, с тяжелыми, остекленными в мелкую клетку дверцами. В таком безопасно хранить казну. Замок делал заводский умелец, и ключ к замку подобрать не удалось. Ключ у Пети.

— Давай подломим заднюю стенку, — предложил чертежник. Но и отсюда без топора не взять. Взломщики раскраснелись, растрепались их волосы, они перепачкались побелкой, а шкаф, отодвинутый от стены, стоял как глыба.

Алексис со злости стукнул по стеклу. Толстое, пузырчатое зеленое стекло местного производства, скорее похожее на чуть просвечивающий шлак, треснуло и рассыпалось. В образовавшееся окошечко Алексис с трудом просунул руку, но в этот момент у дверей класса послышался шорох. Взломщики быстро спрятались. В класс заглянул мальчик. Он увидел пустую комнату, осколки стекла на полу и подошел к шкафу. Моментально позади ученика оказался чертежник. Он схватил мальчишку:

— Ты зачем разбил стекло?

Испуганный первоклассник — это был Коська Михалев — не мог произнести ни слова. За незнакомым дяденькой стоял учитель, на которого они всем классом смотрели, как на самого мудрого, все знающего, непостижимого человека, которому и соврать-то невозможно. Словом — на учителя.

— Ты почему в школе, когда все на обеде? — спросил Алексис, хотя знал, что некоторые ученики и в перерыв зубрят по часу и больше.

Обычно добровольные занятия в светлое время дня не запрещались, но сегодня Алексис даже выгнал двоих и после осмотрел все пустые классы. Ширкалиным подождать бы до роспуска учеников на праздники, но тогда и Петя уедет, и бумагу увезет.

Лишившегося речи Коську, однородного брата Андрея Михалева, обвинили в попытке совершить кражу из школьного шкафа. Его сдали законоучителю отцу Георгию: «Вот ведь родная кровь с братом Андрюшкой, смутьяном и заговорщиком!»

Мальцу угрожало исключение и порка, а до экзекуции законоучитель подверг мальчика башенному заточению в заброшенной каменной вышке на горе, где преступник должен ждать приговора.

— Прошу вас, не выгоняйте его из училища, — заступился Петя. — Да и рождество наступает, ради праздника простим его.

— В уважение просьбы я слово замолвлю, — обещал отец Георгий.

Пете было приятно, что и Клопов, как надзирающий за училищем, тоже сразу с ним согласился и даже Васька благодушно осклабился: пусть маленько посекут, но учеником останется; он из младшего класса, потому можно не исключать; вот если кто из старших классов заслужит розги, то неминуемо выгонят — и в солдаты.

Ничто не омрачало последних дней пребывания Пети на заводе: «Вот ведь как праздник смягчает людей!» А о том, что тут ведется охота за его обществом, он и не подозревал.

— Видишь, — сказал отец Андрею Михалеву, — я не обманулся в Клопове. Братика твоего он спас. Вы о народной душе толкуете, а душа-то богу подвластна, а бог всех первее. Ты во имя бога должен делать, как говорят, на благо всем и Пете твоему. Иди, все будет хорошо, помогай Клопову, как просит.

Получалось, что много благодеяний делал Клопов, прямо хоть молись на него. Андрей Михалев окончательно был сбит с толку.

«Может, правильно говорят, что Петя рано выступил и надо его спасти от ошибки, — думал он. — А раз спасать, так скорее: вытаскивай человека, пока он не утонул, пока дело не обернулось совсем худой стороной».

— Хорошо, — сказал Михалев, — я открою все, что знаю, но пусть правление мне клятвенно заверит, что зла никому не сделает.

— Не сомневайся, — убеждал Клопов.

И Михалев рассказал, как бумага составлялась, кто в сговоре, как подписали подлинник, который находится у Пети.

Ваське от рассказа Михалева не легче, это решало полдела: слова и слова, а доказательств в руках нет. Но все же шажок!

— Ну вот видишь, — подтолкнул Васька Федора, — здравые люди правильно рассудили, а ты уперся, бык. Теперь доставай, или сами достанем, а тебе придется отвечать за всех.

— Предавать никого не буду.

— Да какое предательство, дурак! Все наперед известно. Ребят нужно спасти, чтобы, как щенки, в петлю не заскочили. Иди к Петьке, ему скажешь, что Ширкалины хотят подписать бумагу.

— Не пойду, — упрямился Федор.

— Да ты понимаешь, гадина, из-за тебя люди гибнут, их хоронишь, и сам сдохнешь. Меня потянешь… Надежду по миру пустишь. Хоть кол на башке теши! Ну погоди! Коли пороть придется, так я постараюсь, родственность будет ясна. Не стой поперек дороги! Есть возможность выкрутиться — делай, как велят. А сорвешь дело, так живому не быть, своими руками задавлю, после разбирайся, почему себя кончил под следствием. Да и скрыть ничего не можешь. Затянешь только, а за это все получат вдвое, понимаешь — все и вдвое! Всех подводишь. Ты не благодетель, ты их губитель!

Опять Федор начинал думать, что, может быть, действительно он зря упирается. Все равно все известно, всех знают, а если кончат малым, то в будущем можно дело продолжить. Не так-то много сделали. А далее будут осторожнее. Пытки сказывались, силы ушли, и он чувствовал, что не может больше сопротивляться.

Чутьем угадывая колебания Федора, Василий настаивал:

— Иди. Нигде не проговорись. Мы ведь знаем, как дело делать: обыск, и все готово! Только нужно без шума с баловством кончить. От лишней огласки вам же, дуракам, хуже. Иди!

— Да как же я синяки ему покажу? Возьми и ты в башку каплю соображения. Петя сразу испугается, — отговорился Федор, и Василий должен был признать его правоту.

Федька не выходил из дому — залечивал синяки. Сенька его караулил. Приближались рождественские праздники, а раскрытие дела не двигалось.