Упоминание о присяге добило Алексиса. Он не считал себя полным участником общества, он скажет, что относился к разговорам несерьезно, не составлял бумагу, и дело кончится пустяками, как говорит Василий. Иначе все равно Поздеев замучает на рудничных работах и его, и брата, и Петьку с товарищами, и многих других, совсем не причастных к делу. Верно Васька говорит, что никому не выгодно поднимать шум, что сейчас все можно кончить просто. А если донесут выше? Губернатор начнет следствие, так все равно признаешься: палач не погладит, он постарается! Только поздно будет сознаваться, и сам загубишь напрасно свою жизнь, лишишься всего, чего добился. А ведь Васька-то сулит учительство сохранить… И учителей не порют…

Тщательно избегая встречи с Петей, Алексис все оглядывался. Ему часто слышались слова Васьки: «Если не укрываешь и как неписавший, ты не виновен. Укроешь, станешь виноватее всех».

Только представилась возможность, Алексис побежал к брату. Чертежника он не застал: ночь наступает, а тот неизвестно где. Жди его, когда нельзя терять ни секунды. Немедленно надо как-то выкручиваться из дела. Они с братом не виноваты. Они не подписывали, так нельзя же на них валить.

Едва чертежник переступил порог, Алексис подхватил его под локоть и вывел обратно во двор, со двора на улицу: тут во все стороны видать, и никто незаметно не подойдет, не подслушает.

С первого же слова чертежник оценил опасность. «Уж если Васька взялся, так дошибет. Алеха ему даже лишний поводок дал… Знать не знаем, видеть не видели», — думал чертежник, а вслух сказал:

— Знать не знаем и ничего не ведали…

— А как же те! Они молчать не будут, они скажут про меня — ты правил, ты перебелял, вот список! — показал Алексис сохраненные черновики.

— Не подписывали, — настаивал чертежник. — Написано не твоей рукой. А что писано тобой, так сожгли они, сам говоришь.

— На тебя взвалят, что ты помогал новых людей склонять к ним, других привлекал, — продолжал Алексис.

— Много сказать можно! Но помолчат, коли не хотят зря невинных подвергнуть истреблению. Тоже у них, поди, сердце есть. Совесть не позволит оговаривать и губить… Или, чтобы их словам веры не было, нам свою оплошку загладить и все раскрыть. Болтали, бумагу писали, какую — того не знаем. Писали только от баловства, ради шутки, от скуки ученья… Тебя не было…

— Эх, упустил сослаться! — воскликнул Алексис.

— А то сослался бы, — усмехнулся чертежник. — Выгораживаться всяко надо, а там хуже не будет ни нам, ни им… А мыслителю этому Петьке не видать учительства. И с нами круто поступят, если дальше разрастется. Баловство нужно кончать… Мы сами не хотели бунтовать, но, чтобы разведать, им не перечили. До поры молчали, потому как доказательств не было и мы искали более узнать. Вот узнали…

Морозная ночь сковывала затихший поселок, луна скрылась, но от снега все же было светло, и фигуры братьев видны были четко.

— Поздееву раскрывать боязно, вдруг, как медведь, сгоряча нас сокрушит вместе с ними. Жалко ему лишнего человека, что ли, — рассуждал чертежник. Подавленный Алексис молчал, он надеялся на старшего. — Сегодня Васька, а завтра нас перед Поздеевым поставят, да не как открывателей, а как первых пойманных, а первому, хоть не виноват, плюхи горячее… Надо через посредство Клопова. Этот похитрее: на себя возьмет раскрытие, себе заслужит и нас — все ж родня ему — выгородит. Что тебя дрожь-то бьет? Пойдем до Клопова, — позвал старший брат и зашагал по улице мимо спящих домов.

— Поздно, — лепетал Алексис, плетясь сзади.

— Для такого дела ночь лучше. А вот завтра, когда другие заговорят, и вовсе будет поздно. Надо поспешать, и чистыми будем.

— Я не пойду, — уперся Алексис у клоповского дома.

— Ну подрожи тут, понадобишься, я тебя кликну, — сказал чертежник и оставил братца на том самом месте, на котором недавно ждал доносчик Коровин.

Клопов перед сном читал жития святых. Эту книгу он любил. Куда там приключения мирских людей! Подвижники необычайно стойки, переносят глад и рыкания львов, зной пустыни и хлад[361] мертвящий, жар огнедышащих печей и чрево кита — всех мирских за пояс!..

Заспанный мальчишка-прислужник доложил, что кто-то стучится по срочному делу. Клопов сам слышал стук, сначала робкий и тихий, потом повторенный громче. Он отложил книгу, но открывать не пошел — на то и слуги.

Чертежник сразу заявил, что хочет раскрыть тайну.

— Хранил лишь до благоприятного случая, — наперед оправдывался чертежник.

— В чем же твой секрет? — спросил Клопов, почуяв связь ширкалинских слов с доносом Коровина.

— Мы с братом заметили, что в той горной студии ученики тайно шепчутся, далее прояснилось желание собрать общество вольности для уничтожения в империи рабства. Вот их писание, — услужливо подал чертежник черновики, принесенные Алексисом.

Клопов схватил, словно бы обнюхал каждый лоскуток, и так и не моргнул ни разу, пока не прочел до последней буквы. И помарки не помешали.

Потирая руки, Алексей Силыч забегал по горнице. «До неба высоко, до царя далеко, руби корень, и вершина Поздеева склонится!» — подумал он и решил сейчас же писать донесение губернатору. Но, поразмыслив, понял, что, к сожалению, теперь действовать так нельзя: выйдет хуже открытого доноса. Да и Поздеев, как назло, здесь, а вот посиди бы он подольше в Полазне, то и «поспешность» можно оправдать нежеланием навлечь на Поздеева же гнев монарха и ответственность за «необъявление злонамеренных людей». Сто первый раз пожалел Клопов, что открыл Поздееву наушничество Коровина: вот молчал бы, будто не зная, а потихоньку писал бы и писал доносы на Поздеева, покрывающего преступников и крамолу. Теперь грызи с досады локти.

— А кто замешан? Кто? Ты знаешь? А сколько народу у них? — спрашивал Клопов. — Может, дело широко разрослось?

— Какое там широко, — ухмыльнулся чертежник. — Только Петька и его ученики да из молодых Ромашов.

О Десятове он умолчал: нельзя показывать свою полную осведомленность, иначе сочтут тебя заодно с ними.

— А ты? — как бы угадав, спросил тут же Клопов.

— Я — нет… Я и брат, мы никак не согласны…

Клопов еще потешил себя: «Вот если погуще замесить, то и слетит Иван Козьмич, и место тепленькое восприму!.. Однако надо идти к Поздееву, — спохватился Клопов, — ночь, так что ж, поспешность благое рвение выявляет».

Клопов оделся кое-как и повел чертежника.

— На, сам отдашь, — вернул он черновики воззвания.

Около ворот их ждал промерзший и еще от нервного озноба зубами стучащий Алексис. Клопов и ему велел идти за собою.

У поздеевского крыльца Ширкалины сдернули шапки и охлопали ими снег с валенок. Головной ремешок чертежник потерял, и волосы упали, застилая глаза. Чертежник взмок от пота, по горбоносому лицу текли струйки. С шапками в руках они ждали, когда им откроют. Открыли быстро. Клопов чертежника повел за собой, Алексису велели ждать на кухне, так неприятно знакомой ему: через эту кухню под смех Насти его выпроваживали; тут он сидел во время пира у Поздеева, ел гусятину и боялся, что Настя выйдет.

Горничная девка проводила в зальце, оставила свечу на столе. Клопов, войдя в гостиную, три раза перекрестился перед киотом[362], потом поклонился скорбным ликам икон. За ним крестился и кланялся чертежник, у которого на красном лице обозначились белые пятна. «Помоги господи, — мысленно причитал он. — Не для себя делаю, для брата, от него беду отведу, и всем судьбу смягчу. Я-то что, я совсем ни при чем. Я и не прикасался к бумаге… Управляющий поймет и дело решит семейно. Сейчас игрой обернется, а ежели бы я оставил без внимания, тайна раскрылась бы все равно, только пришлось бы хуже. Тогда кандалы и Сибирь. Сейчас я за всех слово замолвлю, а тогда кто?..»

Утешая себя, чертежник не сводил глаз с открытой двери, откуда мог появиться Поздеев. В доме стояла тишина.

— Туда идите, — сказала горничная, вновь появляясь.

В соседней комнате на красном диване в исподнем широко сидел управляющий. Чертежник поклонился, но не решался первым произнести слово. Понюхав табачку, Иван Козьмич взглянул на Клопова.

— Тут такое дело, составлена бумага, я решился побеспокоить.

— Какая бумага? Про что?

— Бумага вот она. Только чтобы братишке без наказания, — заторопился чертежник, услужливо подавая расправленные бумажки.

— Ладно, погляжу. Хотя десяток плетей и учителю полезно.

Управитель хмыкнул, вновь понюхал табаку и принялся читать, отставив листок на вытянутую руку.

«…Из всего вышесказанного видно, что крепостные есть самые ничтожные люди, отличающиеся от скота и бесчувственных тварей…»

— Правильно подметил! Ишь стервец! — воскликнул Поздеев, наудачу прочитав из середины.

Ободренный чертежник косо улыбнулся, радостно заюлил, но Поздеев уже держал другой лоскуток. Он изменился в лице, вздрогнул, строго взглянул на Клопова и вновь впился в четкие строки: «…ниспровержение власти… ускорение свободы… восстановим свободу!»

— Что? Всех запорю! Как смел такую бумагу принести? — крикнул управляющий, но тут же сообразил, что говорит не то. Он вскочил, табакерка полетела на пол. Помертвевший чертежник сунулся на колени.

— Нас не тронь! Обещали не пороть, — выдавил он из осипшего вдруг горла.

— То — плети, а тут виселицей пахнет. Самим голову снимут!

— Игра ведь! Вот Алексей Силыч изволили смеяться…

— Я уж не знал, как быть, — пробурчал Клопов.

Поздеев в неистовстве заметался по комнатам. Ему подавали одежду, а он не попадал в рукава; сшиб вазочку со стола, а потом со злости перевернул и стол. Свалил со стены картину, купленную на Ирбитской ярмарке[363], да ненароком и наступил на нее. Жесть скрипнула, и перекосился зеленый генерал, сидевший на красной лошади, под брюхом которой проходили желтые солдатики с синими знаменами. Литографию Поздеев не повесил бы, а раз на жести написано красками — давай на стену. Да вот под руку попала, когда в рукав не попадал.

Медвежий рев донесся до кухни. Алексису выскочить бы хоть на минутку «до ветру», но не смел. Горничная девка забилась в чулан, а стряпка[364] крестилась и думала про Алексиса: «Этот беду принес, чуяло мое сердце».

Алексис обрадовался было, что Настя не видит нового позора, но потом пожалел, что нет ее: «Глядишь, и заступилась бы… Тут перед бедой какой уж стыд…»

У Поздеева прошла сонливость. Движения его порывисты, дикий взгляд пугал чертежника, он не раз почурался[365]: «Злой глаз, не тронь нас». Но Поздеев даже не замечал его.

— Помилуйте! — взмолился Ширкалин, все еще цепенея на коленях.

— Ты еще здесь! — воскликнул Поздеев и так тряхнул за воротник, что чертежник лязгнул зубами.

— Кто писал?

— Петька, его ученики и Ромашов.

— А ты будто совсем непричастный?

— Истинный бог! Мы как узнали, тогда же хотели сообщить вашей милости, но доказательств на руках никаких… Для того чтобы больше разведать о баловстве, мы решительно не отказывались вступить в общество и в иное время подписать ихний устав. Намерения на самом деле, конечно, не было у нас…

— А они так и не раскусили вас? — спросил Поздеев, недоверчиво косясь на Клопова. — Не поняли, что вы за гуси?

«Гуси! Гуси! Он про меня?!» — пронеслось в голове Алексиса: слышно-то Поздеева было на весь дом.

— Нет-нет, — горячо запротестовал чертежник, — они нам угрожали, силой хотели принудить к подписи, но мы не сдались.

Поздеев и чертежника выгнал на кухню.

— А ты что скажешь, Силыч? — спросил Поздеев, оставшись с Клоповым наедине.

— Голова кругом, Иван Козьмич.

— Так уж и кругом? — недоверчиво произнес Поздеев, подозревая Клопова в затаенной хитрости. — Ты давно узнал-то?

— Вот только-только, — уверил Клопов, перекрестясь. — Как вы сочтете, я послал за Васькой Наугольным, чтобы к вам в дом пришел, может быть, понадобится взять крамольников.

Василий поспешно прибежал. Он сначала оробел перед взбешенным управляющим и не мог улучить момент, чтобы хоть что-то сказать в свое оправдание.

— Иван Козьмич, вели по делу слово молвить, — вставил наконец Василий. — Я ранее спрашивал учителишку, но никакой определенности, потому не беспокоил вас. Сейчас Лексей Силыч голову потеряли, коли арестовывать и обыскивать думают. По клочкам без подписей и выявления числа нам представят одно баловство, и зло останется прикрытым. Надо дело разведать тихо, так, чтобы ни одна душа, и кто из заводских заигрался — пусть не чуют беды… Мы про всех узнаем. Сколько их — всех выявим…

Поздеев немного поутих: «А ведь верно говорит собачий сын! А этот Клоп-то что? Не сообразил? Нет! Хочет меня на смех выставить, или что худшее у него на уме?»

Утишив одышку, он размышлял, придумывая, что предпринять дальше. Потом велел Ваське глаз не спускать с Ширкалиных.

— Да чтобы язык за зубами! — уточнил свои распоряжения Поздеев. — Пусть устав достанут как хотят, а брату твоему Федьке им помогать во всем, иначе ты ответишь.

— Пошлю учителишку в Полазню. За воскресенье сумеет воротиться. Никто не заметит его отлучку, — предложил Василий, но Поздеев рассудил иначе.

— А если не управится, тогда как? Пусть едет будто в Пермь, посмотреть, как ладно учат в ланкастерской школе[366]. Учителю это перенять полезно, — распорядился Поздеев. — Пошел и уводи этих.

Вновь оставшись наедине с Клоповым, Поздеев угрюмо взглянул на него. Подозрения не утихли: «Тут лисовин что-то замышляет. Поди, в сговоре с Ширкалиными, ведь родня они ему».

— Ты меня подводишь? — начал Поздеев довольно спокойно, но не выдержал тона и заорал в лицо Клопову: — Знаю, метишь на мое место, но повремени! Умру, все твое будет.

— Мыслей и желаний к тому не имели, — ответил Клопов. — А только растерянность действительная: как степень делу определить?

— Ладно, пой! Сами доносы писали, и тебе не впервой. Послал?

— Не писывал я, а если бы пришлось писать в случае определенности и вашего отсутствия, то доклад с обстоятельствами дела не донос. А вымыслы с исчислением мнимых убытков, для примеру поминая, мы не писали. Напрасно возводите на себя, — ласково осклабился Клопов.

Поздеев пожалел, что слишком открывается перед этим лисовином.

— Как дело расцениваешь? — спросил он.

— По всей видимости, пустая затея вольнодумства. Участников мы полностью не знаем. Но баловство исходит из школы. Малолеткам такое не умыслить, а нынче окончили старший класс пятнадцать человек. Кто с бунтовщиками — неизвестно.

— Вот твои крючкотворы и настрочили, — вновь напал Поздеев.

— Думается, кои к судебным делам определены, в сем неповинны: им благоразумие и знание законов не позволит.

На рычание и отрывистые фразы Поздеева Клопов стал отвечать многословно. Он елейно улыбался, «с наклонением головы» потирал руки и теперь старался представить дело несерьезным. Поздеев в конце концов немного успокоился и рассудил, что если Клопов доносом опередил, то надобно донос обезвредить, и для того побывать в Перми.

— Ты, Алексей Силыч, как хошь, а заговорщиков добывай сам. У меня делов помимо много. Но смотри, если спугнешь птичек и не раскроешь, тебе отвечать.

Ранним утром подали лошадей, и Поздеев уехал.

Перед отъездом Поздеева Васька улучил момент и нашептал ему. Раньше не осмелился бы, а в таком положении Поздеев стерпит, почтет за старание «отслужить». Васька дал коварный совет Поздееву: сверхтайным способом предупредить Настю, чтобы в стороне была и оставалась ни во что не замешанной.

Сам Васька при этом думал: «Она Степке непременно скажет, какой бы строгий наказ ни был. А тогда, хоть и не окажется виноватым, он с испугу ударится в бега. А не побежит, так все равно ему уже не выйти в люди: веры никогда не будет. По гроб — писцом…»