Прошла неделя, Степан осмотрелся; прошел месяц, Степан освоился и стал чувствовать себя увереннее.

Предметы легко изучать, только запоминай правила. Раньше Степан постоянно ломал голову, не знал, например, где ставить «е», а где «ять»[15]. Особенно трудно, когда с голоса пишешь. Поставишь «е», а нужно этот пень выводить с приступочкой— «ять». А учение все объясняет, только надо терпеливо запоминать. Надо и руку набивать в письме. Красиво написанное всем старшим нравится. Кто из конторы ни придет, все за ровность письма хвалят Степана.

Управился с уроками, выучил все твердо, так можно и на учителя посмотреть — какой он. А учитель оказался веселый. Есть у него книжка с картинками, там нарисованы воины. Показал и велел собирать свечные огарки, беречь их. А потом поздними вечерами начали клеить большие листы бумаги, кроить, вырезать и примерять картонные доспехи.

Рисунки в книжке одними штрихами, а как они доспехи и шлемы красками расцветили, так все сказочно заиграло. Кудесник учитель, хоть и говорят — «декабревый».

Он и учил, и будоражил ребячьи умы. Однажды напевал себе под нос, напевал да как воскликнет: «Ах! Должно ли людьми скотине обладать… Не жалко ль, может бык людей быку продать?» Потом спохватился и кое-как объяснил, что, дескать, Сумароков это сочинил, беря с натуры. А что бык — помещик, через много лет стало понятно тем, кто эти слова не забыл.

Клеили, клеили, наряжались римскими воинами, и вдруг учитель всех составил в живую картину. Покрасовались, потом других поставили, сами посмотрели, будто из волшебной страны явилось население.

И после этого-то волшебства возвращаться в хозяйкину избу, где толчея, грязь и холод. Хозяйке от нахлебника мука и крупа, и что мать ему добавит — тоже ей. А жилец еще и работай по дому с темка до темка. Притом, как знаешь, выполняй домашние задания в темноте, примостясь на краю стола. Да и это все преодолимо, только бы учиться, тем более что после уроков можно живыми картинами наслаждаться.

Как-то сторонние люди посмотрели на группы, слух пошел, и главный заводский управитель Поздеев потребовал живые картины показать у него на дому.

Сделали невысокие подмостки, часть зальцы отгородили занавеской из цветастого ситца, которая на веревочках опускалась к полу и вновь поднималась, когда надо закрыть «сцену». Гости издалека съехались, мальчишки изготовились — только начать, но тут Настя, единственная дочка Поздеева, так заверещала, что гости уши позатыкали. Пришлось и ее поставить с мальчишками.

Степан, худой и угловатый, с набеленным лицом и голыми коленями, в бумажном панцире, стоял в центре группы, а Наську подняли на стул — раз Наська, так ее в центр картины, — и она держала венок над стриженой головой Степана.

Учитель изловчился направить зеркальца и отраженным светом хорошо осветил группу. Стояли долго, пока гости рассматривали, закусывая и обсуждая, выбирали, кому кто больше нравится. Похвал больше, конечно, Наське уделяли, досталось и Степану, поскольку над ним она держала венок.

— Ай-ай, и здорово мы! — задавалась Наська после картины, а гости, конечно, ее снова хвалили больше всех.

Румяная толстуха с тех пор «липла» к Степану:

— Вместе представляли и еще будем.

Степан отлично занимался и осень, и всю зиму, и весну, и лето до самой «макушки». Доска для примерных и добронравных заполнялась в июне, на нее и Степана поместили. Теперь жди награду, глядишь — аттестат, который дает право на лучшее место: могут направить писарем в Санкт-Петербургскую контору, в Пермь, в Чёрмозское правление, в любую заводскую контору. Разве плохо складывается жизнь? Можно забыть все старые невзгоды, надеяться, что с мамой и Николкой будут жить в достатке.

С хорошим настроением Степан впервые пошел на каникулы. Один раз отпускали на две недели в страду. Всю дорогу в полторы сотни верст Степан шел торопливо, да еще бегом бежал, чтобы обрадовать мать: его на доску вывесили.

Дошел, добежал Степан, дома радость. Прошла неделя, пора обратно собираться в училище. Вот тут мать и сказала, что квартирные деньги платить не может — неоткуда их взять. Хоть самой себя заложить, так никто не берет. Ну еще полгода заплатит, а больше силы нету.

Степан сразу слов не найдет. Тогда же Василий приступил с утешением:

— Чего тебе учиться? Ну еще два года проходишь, а после что? Эта же должность! Так ты ее и сейчас получишь. На два года в продвижении не отстанешь. Еще, вишь, какое дело, здоровье у тебя плохо, — продолжал Василий. — У хозяйки, говоришь, жить худо: углы промерзают, темно. Богатые не пустят, а бедным — где что взять? Живи дома в тепле и сытости. Ты парень умный, научился уже. Так на кой тебе далее учение? Ты училище кончишь и ко мне же писарем придешь, так это я тебе сейчас предоставляю. Иначе мать истратится, ты время потеряешь.

И по-Васькиному выходило — Степану его благодарить остается: устроил в должность и смилостивил судьбу, ведь могут куда дальше послать в отдаление от родного дома, а тут возле матери. И на месте, и в должности.

Встал Степан за конторку. А надели ошейник копииста — за конторкой стой, за Василия доделывай, глядишь, он отлучиться может: на торговлишку нацелился. Ты поседеешь и ослепнешь, а все пиши; пиши до смерти, на то и жизнь тебе! Целиком она в распоряжении господ. В такой радости год пройдет, а кажется, что десять прожил.

— Теперь не ты платишь, тебе платят, — твердил свое Васька.

Он и Надёхе внушал, и та за ним стала повторять: — Тут вот оно, место-то, при доме-то.

А Васька еще добавлял:

— Приказано после обучения два года именовать старшим учеником, потом иметь в числе практикантов шесть лет. А далее что? После всей выслуги на неверном-то месте да в рекруты попасть! А тут под присмотром: не дадим в обиду! — заверял Василий при каждом удобном случае.

Васька зарился на красивую Надёху: «И дом крепкий. Если жениться — сразу для хозяйства два работника; Николка подрастет — третий.»

Писарь «поклонился» начальству, выпросил вдову и женился на Десятовой.

С тех пор стало Степану сниться, как мать замуж отдавали, не за Ваську, а в первый раз. И страшный это был сон!

Жестокими свадьбами прославился Кизел — завод Лазаревых… После пожара стали убегать холостые, так чтобы оставались жены в залог, толпой согнали парней жениться. Из женской толпы приказчик невест за руку выхватывал: кого достал. Получал мальчишка старую. Вот тебе и все сватовство! Пятнадцать пар набрал приказчик… Было тогда матери неполных шестнадцать лет. Хорошо, что ей сердечный парень подвернулся, а не старик… Свадебные дрýжки при новобрачных из наказанных рудничной работой. У одних кандалы на ногах, другие в рогатках: железный хомут на шее заперт тяжелым замком, вверх торчат витые рога с колокольчиками. Рогаточных приказчик заставил плясать. Сам в шляпе «трубой» сидит, хохочет, ногой вывертывает и подпевает любимую игровую: «Вот так! вот сяк! и вот эдак и вот так!» Кто упился за свадебным столом, другим кусок не лезет, обвенчанным впору захлебнуться горькими слезами…

Степан и Петя в разлуке вспоминали друг друга и мечтали о свидании, но встретиться так и не пришлось. Как это всегда бывает, при препятствии желаемое еще желаннее, и захочется такое препятствие уничтожить, пусть даже жертвуя собой.

Петя осуждал жизнь, в которой произвол узаконен. Разве неестественно, что симпатизирующие друг другу люди хотят общаться? Но против душевного притяжения восстает грубая сила. Не нужно ей давать торжествовать над собой. Пусть грубая сила подчинится и отступит перед возвышенной душой.

Но хоть гордо поднимаешь голову, а грубая сила есть сила. Это приказчики и управители дают знать вседневно.

И все же Пете на многолюдии разлуку переживать легче. Его отвлекают повседневные дела, он учится. Степану во второй срок в конторе работать горше прежнего: нет надежды на будущее.

Год прошел, второй и третий. Степан все стоит и пишет. Тем временем до Кизела доходят слухи, правда редкие и отрывочные, о том, что училище расширяют. Добавили катехизис, риторику[16] и науку о должности человека. Катехизис учит познавать, что значит истинное христианство. Последнее и по катехизису не соблюдается. Наука о должности человека открывает обязанности противу себя и ближних. А риторика назначена для лучшего развития способностей в изложении какого-либо предмета. Поможет, значит, мысли свои в порядок привести. Видно, господам надоели косноязычные бумаги, которые приказчики пишут, а ты переписываешь каждый день. Наука, может быть, прояснит многое, чего не понимаешь пока, Еще ввели преподавание всеобщей истории и географии. А потом горный класс открыли. В горный класс попали четыре человека, в числе их Федька, Петя, Мичурин, Михалев. Им счастье, а Степану огорчение — неужели он со временем не смог бы учиться на горняка? Мог бы Поздеев вспомнить ученика из римских картин. Нет, что ни говори, загублена его жизнь!