Степан так и видел, как он на плоту плывет с пирогами, но слезы матери судьбу умолили: нашлась попутная подвода, и пошагал Степан за возом поклажи, поверх которой бросили его пожитки. Пусть пешочком прогуляется, ноги молодые.

Чёрмозское училище, опекаемое гордым членом заводского правления Клоповым, помещалось в одном доме с полицией. Перед окнами коновязь и лошади ночных сычей-объездчиков; полиция внизу, дверь с улицы всегда распахнута, в училище ход с черного дворового крыльца.

Проходя двором, ученики опасливо косились на решетки подтюремка — горько знакомой всем заводской каталажки; широкая протоптанная тропа вела в дальний угол двора, к сараю, рядом с которым отхожее[12]. В сарае секли мастеровых. Внезапно раздавались вопли, и перепуганные школяры малые — вихрем вверх по лестнице, во «второе жилье», под защиту классных стен. Даже во время уроков сквозь закрытые окна врывались крики, и тогда пятьдесят пять стриженых голов поворачивались в сторону сарая.

Заведующий училищем священник находил в этом полезное напоминание о должном благоразумии, кротости, повиновении…

Все для Степана в училище небывалое, вошел он в невиданное царство. Ребята-новички держатся отдельной стайкой, робеют. Все приняты в нижний класс. Есть ростом равные Степану, есть на два вершка выше, есть и такие, что на три головы выше, например, Белоглазов. Ему семнадцать, пишет коряво, он из Москвы, вернее, из вотчины лазаревской[13] Лапотково, Тульской губернии. Там тоже грамотные нужны, вот и присылают господа тамошних: не десять же училищ для крепостных открывать. Есть и чужие, — ведь не убыток взять в обучение, когда хорошие деньги с их господ тутошние господа берут; на всем надо зарабатывать, приумножать «истину» капитала.

Робел Степан перед настенными досками для списков. Одна — красная, где выставляют за отличие; другая — черная, куда пишут гибнущего ученика.

Полгода на черной доске — задержка в переводе до исправления (а признают ли исправленным?); год — исключение и употребление в низших работах. Самых малолетков будут гонять на посылках, старших — сразу в мастеровые или на земляные работы; с четырнадцати лет в шахту пожалуйте. Так-то.

Строптивых и одержимых болезнями велено исключать немедленно. За всеми вести наблюдение, и за нарушение с наблюдающих взыскивать совместно с виновными — значит, поровну. Так-то.

Не оказавших успехов через два года обучения определять в рядовые должности к мастерству. Исключать можно в любое время, даже через первые полгода. Неисправившихся и закостенелых в пороках определять в земляную работу. Так-то. Порочных и неблагонадежных к воспитанию удалять сразу и вовсе из училища, передавать в другие заводы для черной работы. А еще можно попасть в рекруты, схлопотать двадцать пять лет солдатской каторги. На всю жизнь. Тем и кончить образование. Боязно и начинать учение ради такого конца. Так-то.

Без правил, конечно, существовать невозможно, но и правила должны быть добрее, а то чуть что — вместо простой розги — шахта, солдатчина[14]. Об исключении в правилах сказано много раз, это о приеме нигде и ничего не говорится.

Правила и прописи по стенам развешаны, крупными буквами обозначены, да еще, кроме того, каждый ученик должен иметь при себе выписку из правил, соблюдение которых проверяют сотрудники отца Еосигнея, ученики старшего класса. Главный из них официально назван инспектором Чёрмозского народного училища и наделен правом наказывать провинившихся учеников первого — нижнего — класса. Прикажет вынуть книжечку с выпиской из правил, заставит прочесть и поставит в угол на колени.

Училище занимало несколько помещений: прихожая, верхний класс, нижний класс, еще три комнатушки, потом учительская, канцелярия с библиотечным шкафом и кабинет отца Еосигнея с иконой. Здесь читали молитву перед занятиями.

В классах столы и скамейки обыкновенные. Ученики — локоть к локтю, тесно, но терпели: заниматься пришли, а не баловаться. В короткую переменку можно по нужде отпроситься и пробежать через двор за «экзекутс-пункт». Так и разомнешься. Пока бежишь за дальний сарай, не забудь, зачем бежишь, ведь в другой раз так завопят, что и нужду отложишь до конца занятия.

В нижнем классе зимой занятия с восьми до одиннадцати и с часу до трех. Всего пять часов (свечи берегли). А летом занимались дольше. За полчаса до начала уроков ученики должны собраться в училище и все время безотлучно там находиться. В субботу и среду занятия лишь до обеда, но домашних заданий дадут столько, что весь день занят. В субботу повторение пройденного за неделю по арифметике, грамматике, письму и истории.

В одиннадцать часов отпустят на обед. Можно бы побегать, но не очень-то резвись, и на улице чтобы было все благонравно, а то, гляди, любой заметит, скажет, а в правлении разговор короткий, да и разговору не будет, а только приговор в два слова: «Собирай пожитки».

Второй сбор к двум часам. И опять за полчаса до учения прийти, и безотлучно до пятя часов. Это для нижнего класса, в верхнем занимаются дольше. А ты еще на квартире старайся. Только все же у хозяев заниматься негде. На стол с размаху ничего не клади, от щей может оказаться сырость, сначала вытри лужу. А разложился, так оберегайся: хозяйская бабка запросто тетради заляпает тестом.