Андрей Михалев пришел обедать, сел на лавку и сгорбился: сердце ныло от новых невзгод.

«Еще этот дурацкий спектакль затеяла Наська. Фиму до петли доведет. Дала переписывать роли, перепишем, пожалуй, к морковкину заговенью! Жди! Мне бы хоть роль лакея дали, что ли, так я бы Наське за Фиму влепил: она служанке, а я госпоже за служанку. Вот бы все обомлели, а потом будь что будет…»

Разбередил Андрей себе все болячки. Умчаться бы к маме на побывку. Она спрашивает, как ему живется. Об отце хочет спросить, да стесняется. Сын понимает, но если об отце начнет много рассказывать, так и мачеха встает перед глазами. Не виновата она, а все же разлучница. Поначалу отец сильнее сокрушался, а теперь рукой махнул: ничего не изменить. Молчит и молчит. Андрей уж сам придумает, матери от отца привет передаст, и она просияет.

Эх, не мучиться бы, жить вместе. Вот возьмет верх их замысел, Андрей сведет отца с матерью, а мачеху отпустит с миром… А как бы мачеха доживать стала? Она сильнее матери состарилась. Нет, уж видно, что искалечили баре, то не исправить, а вот дальше нельзя им давать калечить чужую жизнь…

При этих думах не лезли в рот ни шаньга, ни молоко, а тут еще, зацепив сапогом за порог, вошел приказчик.

— Хлеб-соль, — поздоровался Русинов, снял картуз[205] с меховым козырьком, на который недавно сменил извечную войлочную шляпу.

Противен этот истязатель, но надо выслушать, и Андрей встал.

— Нет, нет, так негоже. Невежливо с моей стороны будет, сначала доедай вчистую, а потом о делах, — запротестовал Русинов.

Михалев залпом выпил молоко, и только после этого приказчик произнес:

— А надлежит тебе по указу Клопова отправиться на Купросскую дорогу[206] вместе со Степкой Десятовым. И сочтете, сколько нашего лесу голицынские срубили. Жалобятся на Спирю, а сами рубят. Но вы не принимайте лжи, что наши рубили. Поблажки злодеям не давайте, а то с вас взыщем. Потом Десятову идти на Кизел, там по указанию Чиркова выдумать облегчение работным на руднике: за стеснением воздуха мрут подлые людишки[207].

«Степан живой из Кизела не вернется, они добьются своего», — подумал Михалев, правильно угадав, что за всем этим стоит Чирков, увидевший в Степане нового конкурента возле Насти. Как только ушел Русинов, Михалев побежал предупредить друзей.

— Это дело не пойдет, — сказал Мичурин и сплюнул через зубы тонкой струйкой: — Буду просить, пусть меня пошлют.

Мичурин тотчас отправился в контору, к Шишкину, придумывая доводы для отмены нелепого распоряжения. «Где взяла верх кривда[208], там правда выше возьмет», — подбадривал себя Мичурин.

Старый, как казалось юному Мичурину, приказчик писал у окна. Он не обернулся и не ответил на приветствие. Мичурин потоптался, поскрипел сапогом — только обулся в обновку, — поглядел на сутулую спину, на тощую шею с двумя выпирающими жилами и сморщенной кожей. Шишкин знал дело, Поздеев его ценил, и слово Иваныча могло изменить все. Много раз Иваныч заносил перо над бумагой, ерошил волосы, за ушами торчащие сосульками. Мичурин все ждал. Затаив дыхание, он через плечо приказчика прочел ранее написанное:

«Уголь перевозится в заводы и сметывается[209] в открытые кучи. Когда же зима бывает снежная, а лето дождливо, тот уголь, перемешиваясь с первым и намокая от последнего, теряет свою силу при употреблении оного…» Дальше дело не шло.

«Эк ведь! Слово скажет, как чугун в форму вольет, а начал писать и увяз, подобно мухе на липкой бумаге, — подумал Мичурин. — Где смысл? Одни обороты сочинения. Не зря мы риторику учили».

«…Паче[210] же, оставаясь по недостатку прудовых вод наличными нередко года два–три, а паче при продолжительности ненастной погоды уголь тот быв, так сказать, проникнутый влагой…»

Не дописав фразы, Шишкин отложил перо и обеими руками скреб за ушами, совершенно не обращая внимания на Мичурина.

— Правильно! — гаркнул Мичурин.

Иваныча передернуло от испуга, он резко повернулся:

— Кто таков? А, это ты… Чего надобно?

— Когда уголь мокнет и в глыбы смерзается, жару от такого менее. Надо сараи… — Мичурин замолчал, смущенный тем, что напугал мастера и, пожалуй, провалил дело, за которым шел.

— Чё надо? Чё юлишь?

— Охота подтвердить руками, что познали умом.

— И дружка выручить? — проникновенно усмехнулся Шишкин.

— Да как же, Александр Иванович, кровная обида: вместо нас посылают. Чем Степка выслужил отличие? На Кизеловском руднике задохнулись шахты, так посылают Степку Десятова. Он в деле несведущ, беду не отведет, а рудник низведет в горший[211] упадок. А мы, значит, в стороне обтирки[212]? Зачем учились?..

«Верно! От намокания в угле жару мене, потребны сараи… Ишь, шельмец, как в одно слово вложил мое писание», — подумал подобревший Шишкин.

— Пошлите меня, — твердил Мичурин. — Десятов не горщик, не механик. Видано ли дело! Степке шахту губить, а мы на разных посылках… Я тот рудник «Малинку» знаю. Его рудная жила — вечерняя, сиречь[213] лежит на запад, поперек полуденника, тож[214] меридиана. Рудник разведан сначала шахтою, потом отлогими по лежачьему боку[215] гезенгами[216], а от них по слоям известняка горизонтальные выработки. Ниже двадцати сажен стеснение воздуха не допускает горение свечи. Горщиков рвет. От угару гибнут. То можно исправить, Алесандр Иванович, за меня молви слово.

«Умнее тебя головы сложили… Легко сказать — „исправить“».

— Александр Иванович, разрешите сказать, — просил Мичурин.

— Говори, — разрешил молчун.

— Можно воздух надувать поршнем генерала Саблукова[217]. Прибор испытан на Чигирском руднике, имеет деревянные приводные трубы. Приводится в действие силой одного человека.

— Откуда тебе известно? — изумился Шишкин.

— От учителя получил знания, а сказано о машине в книге «Горный журнал, или Собрание сведений о горном и соляном деле с присовокуплением новых открытий по наукам, к сему относящимся»[218]. Я чертежи машины наизусть помню… Вот бы еще («держись, Чирков») горение дров применить в доменных печах. В заводе господина Фока выплавляют руду дровами, и какими дровами! Хлам один! Печи там делают выше, а дрова сплавные[219] идут. Еще бы наладить подъем руды конными машинами: ручным-то воротком с тридцати сажен мешкотно[220] поднимать… Новые бы руды искать… в Губахинских пещерах железо добывали еще до хана Кучума[221]… Там, поди, новые залежи есть…

— Ну, — прервал Шишкин, — все сказал?

— Все.

— Брысь отсюда!

Мичурин поклонился и вышел. Он разглядел за напускной строгостью одобрение и понадеялся, что Иваныч будет добиваться замены Степана, и Чиркову и Ваське не удастся загнать ого в шахту, от которой сам Васька чудом спасся. Однако успешны ли будут хлопоты, угадать трудно. «А шахта „Малинка“ — орешек не прост, недаром от него открещивается „могучий“ делатель Чирков», — подумал Мичурин, и тем сильнее захотелось заняться гиблой шахтой: может, оценят его старание правленские чурбаки[222]!