Перелом в жизни Степана Десятова начался весной, когда солнце разбудило вольную воду, когда его, Степку, двенадцатилетнего помощника писаря, послали из Кизела на пристань считать, сколько в барки[1] погрузят чугуна и руды для сплава в главный Чёрмозский завод, следить, чтобы барки не перегружали. Есть такие, что стараются по вешней воде на Каму-реку вытолкнуть завал груза, с себя заботу снять и откинуть думы, а там — как знаете! «От нас все ладно ушло».

Снега расплавились, несутся потоки. Уровень реки поднялся на две сажени[2]. Спешит вода к вольному простору. И люди на пристани торопятся, кричат, погоняют друг друга. Умчаться бы по быстрым струям, а ты стой и считай, сколько пронесли носилок. Пока грузят, не отходи, а грузят день и ночь.

Смотри, мальчонка, не ошибись. Если барочный счет со складским не сойдется, с тебя спросят — зададут великую порку.

Река вся водовертью кипит, а стрежневая струя стрелой летит: сила земная играет в водяных жилах. Где реку жмут-теснят скалы, там рев оглушает; плыви да гляди, на поворотах в отвес-скалу так и влепит; там вода, кажись, гранит пробивает, и его твердыня едва стоит. Барку, как соринку, закрутит. Успели барку выровнять молодцы у поносных весел-потесей[3], значит, проскочили, иначе и щепы не соберешь. Уж что урвала река, тем играет, будь то огромное дерево с ветвями, коряга ли с длинными корнями. Добычу высунет, перевернет, волчком пустит, до моря понесла, берегам обратно не отдает.

У счетчика занятие не из веселых. Ветер свистит над оставшимися сугробами, голые ветви над головой. Степан посинел, а отойти нельзя ни на минуту — грузчики несут и несут.

Холодно, голодно, а тут еще какой-то дед сурово буркнул в сторону мальчонки: «Не могли зрелого мужа поставить». Дед — сплавом озабоченным старший караванный Еремей Саввич. Поехал он по местам погрузки и внука Петьку с собой взял. Пора его к делу приучать, глядишь, тоже станет караванным,

И Петя смотрел на погрузку барок. В такую глушь они забрались. От Чёрмоза до Усолья промесили шестьдесят верст[4] весенней грязи да еще досюда девяносто — углом туда-сюда проехали, иначе нет пути. Дед барки проверяет, чтобы конопатили, смолили и не перегружали. Он — караванный поверенный, ему отвечать, а приказчики норовят побольше с рук спихнуть.

Ухоженный, сытый и смешливый, годами, может, постарше, а ростом такой же, подошел Петя к Степану. Он, как приезжий, первым поклонился. В этот миг на берегу схватились два лохматых мужичка. Из-за какой-то рухляди пошли в тычки-кулаки, а глянь, и топоры засверкали.

— Но-но! Сейчас запишу! — крикнул Степан и поднял свиток бумаг, зажатых в руке. Угроза подействовала, утихли.

— Ты с характером, их держишь, — оценил Петя уважительно.

— А чего ж? В такой перемотке они себя не помнят.

— Ермачки — как муравьи. Сколько их тут! — кивнул Петя на крестьян, согнанных из деревень барки строить, сплавлять до Волги, а там и далее.

— Бегают, коли погоняют. Работа тяжкая. Главное — не просыхает одёжа; барки строят, в барках и укрываются. Не смейся. «Ермачками» рудничные из зависти окрестили: работные свету божьего не видят, а эти гуляют до Астрахани. Не смейся…

— Я без злобы. Мы сами из крестьян, а чем, спрашивается, они хуже нас? Другой позавидует, что заработали и свет повидали, а я-то знаю эти «променады».

— Да откуда знаешь?

— Я с Чёрмоза. Деду полагается мальчик для услуг, меня берет.

— И ты с этими поплывешь?

— Нет, дед не пускает с барками, говорит, еще потонешь.

— У меня отец потонул.

Петя прикусил язык: «Не все говори, что подумал».

— До конца погрузки ждать некогда, мы их после встретим, а сейчас на лодке напрямки в Каму: всего сто верст, и дома. А после из этих руду и чугун выгрузят, взамен железо и соль навалят, так мы по Каме на Волгу, за Нижний Новгород, до Каспия. Летом с дедом, зимой в училище. Предметы прибавляют, а мне более всего интересна история. Жаль, в последний разок плыву: в будущие годы долго-то не наплаваешь, сулят горный класс открыть. После заводского училища в горное училище пойду, там уж заниматься без отлучки… Я и так с шести лет учусь.

«Учиться!» — сильно отдалось слово в душе Степана, ведь это самая заветная мечта, потому вырвалось:

— Ты с шести, а мне бы хоть годик!

— Почему годик? У нас двухклассное — народное. А главный управитель Ноздеев хитро обошел губернатора— противу разрешенных двух сделал три класса: класса-то два, но в каждом учат полтора года, вот тебе и трехклассное. Еще класс прибавил, и учись пять лет, как купеческого звания. Дескать, дело завода, сколько времени в классе учить, тупы, вишь, ребята…

— От нас ни единый не учится, — махнул рукой Степан.

— Верно, один из двухсот попадает.

— У писаря моего брат Федька, так тот от Полазнинского завода. Углежогом был, из лесу уголь возил. Знаешь, углежоги-то шибко чумазые… На пятнадцатом году взяли в училище, как сироту.

— Знаю Наугольного, бает: «За три года откручу ваше училище». Постой, ты ведь тоже сирота, отец на сплаве кончился. А ну-ко я деду скажу. Он за своих сплавщиков всегда горой. Отец, скажу, потонул. Родительница есть? Как прозвание ваше?

— Есть. Мы — Десятовы. Я Степан Десятов.

— Пусть пишет прошение.

— Мать неграмотная.

— Сами напишем. Я за нее крестик поставлю. А ты ей втолкуй, что она хлопочет. Дед слово замолвит. Сейчас сплав, и ему больше уважения. Запомни деда — Еремей Саввич Пóносов.

— Запомнится, чудная фамилия!

— Прозвище по месту у носового весла на барке. Меня Петром зовут.

В сторожке написали прошение, и увез его Петя.

Степан любил смотреть, как барки отваливают от пристани. Сначала медленно, недоверчиво вроде, а после будто прыгнет и понесется бешеная, а в ней тысяча пудов[5] весу. С любой полетел бы, да вот крылья подрезаны.

Так и лодка упорхнула. Грустно стало. Только познакомились. Встретятся ли когда-нибудь? Пете в лодке лететь поверх блеска быстрой воды — простор свободный; Степану в конторе бумаги переписывать. На то и поставлен. Буквы выводи, копируй ровно, а то!..

Степан работать может: глаз острый, руку набил, рука у него уверенная, это знает Васька, старший над Степаном.

А что, разве лучше работать углежогом в лесу? Работают в холоде, голоде; ходят чумазые, как ходил Васькин брат Федька. Мать Ваську Наугольного благодетелем Степановым считает — к делу пристроил, вразумил. Надо заботу ценить. Ну и что худого в том, если старший за себя что-то заставляет делать? Отблагодарить тоже надо.

Пришел день, когда от радости хочется кувыркаться и колесом ходить: в Кизел сообщили, что Степку Десятова берут учиться. Он в лес убежал, с обрыва горной реки кричал, что отправится учиться.

— В шко-о-олу! — радостно орал он, а распадки и горы эхом отвечали: «…олу-у-у!» Из дальнего ущелья — какой-то утес там перестарался — даже нехорошо отдалось: «…олу-у-ух!» — Раньше звали меня «олух», теперь ученым стану. В школу поплыву!..

«У-у-у!» — удивленно откликались горы.

Теперь он узнает, где ставится «молчанка»[6], где знак вместительный[7], он выучит весь «Письмовник»[8]. Раньше он «на вид» писал — глазом подлинник проверял; как написано, так и спишет, а правила узнает, так и «на слух» сможет: ты скажи, он напишет.

Повезло Степану непомерно: велят владельцы в учение брать только детей служительского класса и не брать детей мастеровых и крестьян. Редкое снисхождение сиротам. Но совсем без снисхождения никак нельзя. И к примеру, не без чьей-то вины погиб отец Степана на сплаве. Всегда грузят в барки сколько уж можно, да и сверх того грузят. После виновные глаза опускают, а потонувшие уж навеки закрыли свои.

Страшное сиротство, конечно, больше мать пугает, Степану просто отца жалко, а что после будет, до него такие заботы не доходят: жизнь сложится, как господа владельцы распорядятся. Да ну их, дела-то, до них ли теперь Степану, когда училище-то вот оно! Он теперь на свои силы надеется.

Матери везти сына в Чёрмоз, присылать или как там сумеет. Нет возможности, так пешком мальчонка один дойдет, напрямки по тропам. «Делов-то — сто верст!» — так рассудили в Чёрмозе.

Мать на радостях голову потеряла, столько напекла подорожников[9], что с места не сдвинуть: тут и караваищи хлеба настоящего без примеси коры и травы, тут и калачи, и пирог с черемухой.

Писарь Васька Наугольный пришел — не пришел, а прибежал поздравить. Щеки подтянуты, тощеват: писарю харч не жирный полагается, по всему печеву[10] глазами обежал, с пирога пробу снял и принялся уговаривать:

— Бери, бери! Тебя там и не с первого дня кормить будут, и помощников наберется ой-ой! Помогут. Бери.

Шутка близка к делу — «помогут», а мать-то и Николка с чем останутся до следующей месячины? Вся мучная выдача переведена. На Степана здесь муку давать не будут, ему в Чёрмозе получать. Учение ему, как сироте, бесплатное от правления, а вот за угол в избе, за готовку, за чистку белья Степану самому платить пятнадцать рублей в год. Где такие деньги взять? Да кроме квартирных денег еще расходы на грифельную доску, на бумагу рубля полтора в год. Столько в Кизеле и не заработаешь, продашь последнее — шаль и колечко — что есть.

Постаралась мать, подорожники в мешок не сложить, а как это на плечи поднять? А еще надо взять носильное платье! В сенокос никто не едет в Чёрмоз, подводы нет. Пожалуй, опоздаешь, коли прождешь. От всего Степан отказывался, только бы уйти.

Матери и радость разделить не с кем. Николка, сынок, еще мал, не понимает. Нет, нашелся человек, сам приходит и в третий раз поздравляет. Это писарь Вася Наугольный, вдовец, хотя не здешний, а из Полазнинского завода переведенный, но в Кизеле всем известный. Про него говорят… Да мало ли что про кого говорят, может, из зависти говорят.

У Васьки в Чёрмозе-то одна бабка Авдотья и племяш Сенька. Бабка-то, ох стара, а Сенька-племяш дурак дураком. Больше не осталось от рода Наугольных, всех перевели на заводской работе. Ваське-писарю все же полегче, и работа не так губительна для жизни, хотя до писарской чахотки[11] тоже недалеко. Может, спасет то, что в Кизеле захолустном, подальше от глаз главного начальства, немножко и повольготнее.

Ваську в Чёрмоз-то и не тянет. Зачем ему Авдотья и Сенька? Пусть сами по себе живут. Жена померла, и родство рассыпалось. Ему тут жизнь налаживать. Вот жениться надо, это верно. Присмотрел красивую вдову, наверно, кубышка припрятана. Прибедняется, да ведь только дурак о своих деньгах станет кричать. Мальчонко ее пускай учится, обученные-то лучше помогают, чем неучи.

Степану не терпится уехать; с одной котомкой давно бы ушел, пусть тяжелее тяжелого будет, но не уйдешь, когда поклажи много. Стой! Подводы нет, так река рядом. Лодки нет, так он на плоту мигом долетит.

Как только мать услышала, что сын задумал плыть по реке, так и грохнулась поперек стола, за которым сидела.