Настя Поздеева развлекала свою гостью Софи Ревизову. Распахнув ватерпуф[175], она высунулась из окошка кареты. Ее полные чувственные губы улыбались, на лоб спускались завитки волос.

— Что ни говорите, приятно ощущать здоровье. У меня зажила нога, и мне хочется самой бежать, резвиться.

Софи откинулась на подушки и сидела неподвижно. «Волосы на гвозде подвивает», — подумала она о Насте, а вслух сказала:

— Ах, ма шер[176], как можно! Благородная девица должна являть изящество: члены ее изнежены, лицо выражает томность… Возьмите пуховку[177], вы раскраснелись.

Настя послушалась. Толстые слои пудры ложились один на другой. Румянец исчез, щеки стали гипсовыми. Но глаза, широко раскрытые, продолжали сиять, казалось, из-за меловой маски смотрит второе лицо.

Колеса громыхали, летела пыль. На запятках стоял лакей, правда не в ливрее, а в армяке. Хорошо бы еще скороходов[178] пустить впереди. Карета могла катиться в дальнюю дорогу, добрые кони вынесут на высокие увалы, на Уральские горы. Настасью не испугала бы скачка в седле: до столицы так до столицы! Туда и верно надо. Ведь как Софи мечтает: «Петербург! Петербург!»

В Петербурге женихи, а Софи скоро двадцать два, и она засиделась в девицах. Она, наверное, и поскакала бы, но ее уже растрясло, укачало, и она устала от собственной болтовни. Софи родилась в Чёрмозе, потом воспитывалась в Иркутском пансионе для благородных девиц. Теперь они с вдовым отцом гостили у Поздеевых. Ревизов давал за дочерью очень скромное приданое, и сваты что-то не появлялись. Стараясь увеличить свои шансы, Софи совершенствовалась в изящных манерах, кое-что изобрела сама и теперь передавала Насте все свои изысканные ужимки.

Настасья, показывая по сторонам, называла речки, ручейки, заводские строения. Но гостья неохотно отрывалась от пуховых валиков и подкладок. Настя поняла это и перестала тянуть Софи к окну, сама начала расспрашивать о столичных новостях. Софи, удобно устроясь, охотно рассказывала:

— Вы знаете, теперь такие строгости в столице: императрица повелела в благородных пансионах носить панталоны и сама проверяет у девиц под юбкой.

Настасья выехала бы попроще, да отец приказал «обрядить по-знатному»: пусть дивятся гости, пусть знают — катит дочка чёрмозского управителя, ихнему брату не чета.

Громоздкую екатерининскую карету, вышедшую из моды, бросил полста лет назад гоф-ювелир[179], дядя теперешних владельцев, когда единственный раз приезжал на завод. Теперь рессоры провисли, карета сильно тряслась.

Облезлый золоченый ящик прогрохотал по мостику. Софи заметила молодых людей на пригорке. Они сняли шляпы, поклонились госпожам и тотчас продолжали разговор.

Такое — почти дерзость. Степан нахлобучил свою шляпенку, подумав по адресу Софи: «Хватит с тебя и одного поклона». Что эта бестактность относится прежде всего к Насте, он не сообразил как-то.

— Это горный учитель и Десятов, — объяснила Настя и снова улыбнулась Степану.

— Десятов — высокий? — спросила Софи.

— Да ведь оба слава богу, — ответила Настя.

У Степана ворот рубахи расстегнут, опоясался шнурком с кистями; валяная простецкая шляпа всегда набекрень. Он увидел, как двое малышей едва увернулись от кареты, и сразу нахмурился:

— Холуям что курчонок, что ребятенок.

— В золоченом ящике на колесах им самим не сладко трястись. Теперь заводят отличные легкие и удобные экипажи, на манер английских: черный лак, малость позолоты, цена тысяча. Посчитай, сколько нужно для утехи господ ободрать мужицких спин, когда каждый клок только копейка?.. Ну, однако, надо бежать, поди, очухались господа, — попрощался Петя.

Поздеев гордился училищем: разрешено «приходское», а он какое раздул! Пусть позавидуют соседи. Ко дню своего собственного рождения он приурочил внеочередные экзамены и придумал разные «художества». Повару велел поусердствовать, но запрещал класть в кушанья «яблоки от антиевого[180] хлеба», как раскольники называют картошку.

— Ты бы распорядилась благородно, — сказал он жене, но «сама» ни слова но ответила и заперлась в дальних комнатах.

«Глянут хоша[181] чиновники, как живут управляющие», — мысленно повторял себе Поздеев, задумав удивить праздником на пруду.

Ждали главного экзаменатора, штатного смотрителя училищ[182] из Перми. Поздеев вызвал Алексиса и Петю, чтобы учителя польстили начальству и были под рукой в любой момент.

Смотритель училищ приехал пораньше, но он уже застал гостей из соседних поместий и заводов. Начался завтрак, стол не кончился к ужину, да так и продолжалось с четверга до воскресенья. Пузатые графины красного и зеленого стекла наполнялись настойками, в бутылках подавались наливки и «ренские» вина. Жарено-парено, солено-томлено, заливно-запечено, судаки, и поросята, и дикая коза с чесночком на столе теснились, едва находили себе место.

Петя и Алексис на случай надобности сидели на кухне, среди заляпанной посуды с объедками. Впрочем, не одни объедки выносили, на тарелках попадались изрядные куски, и совсем не тронутую ножку гуся Алексис уплел с удовольствием.

— А чего? — оправдывался он. — Кому не лезет, а мне вот как захотелось, и гусовод к тому же вспомнился.

Он и рад бы увидеть Настю, однако боялся — не вышла бы она в этот момент на кухню: еще спросит, почему он тут угощается, а не на пиршестве.

— Наша судьба — кривое отражение признания учителя, — с горечью сказал он Пете. Ведь он так хотел быть удачливее горняков, хотя бы на поэтической стезе. Он завидовал успеху Чиркова, но и надеялся: «Я-то возьму образованием. Богаче Чиркова буду… ну хоть духовно».

На пруду построили пристань, и в воскресенье к ней подали лодки, украшенные коврами и флагами. На одной лодке поместилась «музыка», на двух — хор из молодых, пригожих и кокетливо повизгивающих «пенсионок» Поздеева. «Сам» с уездной знатью плыл впереди на особой лодке с расписным носом, устланной коврами. На берегу в ямах были заложены бочки-пушки с порохом. Ромашов по приказу Насти в одну яму свалил половину запаса, это был ее главный салют. Настя послала Алексиса подпаливать заряд, но тот струсил, передал фитиль Ромашову и убежал, велев сообщить Насте, что главный позвал к гостям.

Поздеев махнул платком, гребцы налегли на весла, потешная эскадра двинулась по глади пруда. Грянул хор, к нему присоединился оркестр, и все покрыл гром «пушек».

Клубы дыма расстелились над водою. А когда грохнул Настин «салют», вздрогнула старуха Мичурина и не на образа перекрестилась, а на дыру в окне, зиявшую на месте вылетевшего стекла.

— Ты не молись на дыру-то, осени ее крестным знамением[183], чтобы господский дух, как нечистый, к нам не проник, — сказал матери обозленный Мичурин.

Прогулка удалась на славу, снеди хватило, хор рассыпался по лесу, «пенсионки» аукали Поздееву. Некоторых упившихся гостей еще засветло отправили домой на подводах. На первой телеге Петя и Алексис с пикника увезли смотрителя училищ. Вместе с ним «упокоился» и Клопов. Его и смотрителя положили в телегу валетом[184]. Клопов разулся еще у костра и до последней минуты отбрасывал сапоги. Его так и везли босого. Сапоги Петя положил ему под голову: спать мягче.

Телега тряслась, Клопов ворочался, босые ноги у него зябли, и он пытался их отогреть. Самым теплым местом оказалось лицо смотрителя училищ, и Клопов обхватил его щеки ступнями. Смотритель мычал, не приходя в сознание. Алексис пытался вызволить начальство, но Петя запретил вмешиваться в «превратности случая» и лишь посмеивался над борьбой деятелей просвещения.

Не свалившиеся на пикнике возвращались с песнями, при факелах. По Настиному плану их встретили шутихами, ракетами и потешными огнями. Всю ночь раздавался в доме буйный голос Поздеева, и к утру он единственный держался на ногах среди мертвецки пьяных.

Из хвастовства Поздеев назначил внеочередные испытания[185], а спьяна порешил сделать их выпускными. В дополнительных классах по три человека готовились к механике и архитектуре; к горным наукам; пять — к судебным делам и геодезии. Много судейских, но ведь и тяжб много. Всё вокруг земель. Потому и две последние специальности слились.[186]

Даже Поздеев на экзаменах волновался: тут, вроде, его честь подвергается испытаниям. Как приезжие оценят? Оценят, впрочем, хорошо, раз гостят у него неделю. Зря вот он заранее похвастал на пиру под веселую руку: «Ведь это я дело затеял. И какие грамотные образовались. Вот что можно делать из простого, прости господи, чурбака!»

Первыми начали выкликать учеников горных. Вызвали Мичурина. «Оные[187] в шахтах света не видят, во мраке бога забывают, им под землей ближе к чистилищу», — подумал священник Матвеев, поправил наперсный крест[188] и, чтобы закрепить за собой место старого законоучителя и затмить конкурентов, решил показать себя знающим светские науки (не зря заведует школой). Отложив вопросы духовные, он первым спросил:

— Что есть рудоискательская лоза[189]?

Мичурин задержался с ответом. Поздеев вспотел; экзаменаторы переглянулись. Одних удивил вопрос, другие беспокоились за лучшего ученика. Приезжий смотритель мотал пьяной головой. Ему перед этим долго втолковывали, что наступил понедельник, что существует в Чёрмозе училище, что приехал он сюда экзаменовать. Он морщился укоризненно: «Как такого не знать!» Толпящиеся за приоткрытой дверью товарищи нетерпеливо переминались.

Мичурин повернулся к отцу Георгию, подчеркнув этим, что отвечает именно ему, и отчеканил длинную фразу, из которой иерей[190] едва успел уловить бессвязное:

— …Есть токмо устроено оно для соразмерности мнения…

Поздеев, пряча усмешку, взглянул на священника:

— Понятно?

— Как есть, — откликнулся Матвеев. Не переспрашивать же! Да и как спросить, если сам не знаешь предмет.

Поздеев задал вопрос. За управляющим спрашивали другие. Мичурин отвечал бойко. Приметив одобрение Поздеева, смотритель широко улыбался. Ученику он сказал: «Распрекрасны-красны успехи!»

— Молодец, кланяйся нашим, — одобрительно напомнил Поздеев баню.

Едва Мичурин вышел в коридор, Федька хлопнул его по плечу:

— Хлестко! Я сначала испугался, ну, думаю, от памяти отбило! А потом слышу ответ энергический.

— Мне хотелось просто сказать, что прибор этот создан для отыскания руд. Но подумалось — не стоит дразнить светским произношением. А то еще сочтет ответ неверным, так-то ладнее: наверняка еще до сих пор разбирается, — объяснил Мичурин и рассмеялся.

После экзаменов Поздеев привел экзаменаторов к себе на обед.

— Да кликнуть учителей! Куда они запропастились? Им прислуживать его благородию смотрителю. Быть им здесь до последнего дня.

Поздеев напомнил Пете: «Смотри, самому придется в Перми экзамены держать!» — и заставил его перед штатным смотрителем шаркнуть ножкой. Все пьяное застолье с любопытством и насмешками разглядывало пунцовых юношей. Поздеев вновь Петю и Алексиса за стол не посадил. Пока посыльный бегал за учителями, он даже подзабыл, зачем они ему понадобились, а потому объявил вызванным:

— Вино господам наливайте. Сами можете по рюмке выпить. Про училище, если его благородие спросят, дадите пояснения. — Он обернулся к смотрителю училищ: — Вот полностью твои люди.

Пете пьяная компания была отвратительна, и он рад был, когда Поздеев сказал ему:

— Идите в комнаты, посидите в сторонке, побудьте там, глядишь, надумают их благородие чего спросить.

Но «их благородие» был не в состоянии чего-либо надумать. Разговор за столом перешел на столичные новости. Тут хозяин показал себя осведомленным чуть ли не лучше всех.

— А не желательно ли господам новейшие танцы? — спросил штатный смотритель, щегольнув: и мы не лыком шиты.

— Деды плясали просто, и мы так будем, — отмахнулся Поздеев.

— А что, Иван Козьмич, не ударим лицом в грязь, — подхватил Клопов.

— Эй, музыку! — приказал Поздеев.

Гульба развернулась вовсю. Под торжественное пение двух скрипок Поздеев с Клоповым открыли церемонное шествие со множеством фигур. Клопов, гримасничая, крутился перед тучным Поздеевым, а за ним кривлялись остальные. Третьим к Поздееву и Клопову лез Ревизов. В тесной столовой пьяные и нетвердые на ногах сталкивались, цеплялись друг за друга, и «кадриль» перешла в свалку.

— Чего в самом деле? Что за пляски без дам? — крикнул штатный смотритель Поздееву и Ревизову. — Дочерей зовите!

— Не потребно им видеть пас, — нахмурился Поздеев.

После нескольких рюмок мысли Поздеева вернулись к дочери, и он, обняв Ревизова, сказал:

— В Петербург надо посылать, в столицу. Сейчас там на четыре мужика одна женщина. Вот невестам судьба! Выскочит, и связи шире…

— Да уж Настасья Ивановна действительно красавица. Такие невесты из глуши лесов, где денежки несчитаны, завсегда найдут судьбу. Выйдет за генерала, — бормотал смотритель училищ. Натужась, он завопил: — У-у-рррра-ра наследнице. Ура-а! Многолетие!..

Из почтительности губернского гостя поддержали все.

— Хозяину и домочадцам многая лета! — провозгласил Георгий Матвеев. Все встали, повернулись к старинного письма иконам. Разноголосый хор гостей старательно просил бога за хозяина. Самый усердный был штатный смотритель. Он старался так, что не слышал голосов соседей, потом сорвался на визг и, не выпуская рюмку из рук, тянул: «О-о-о-а-а-я-я-та-а-а!»

Поздеев не раз думал о разведенном с женой Иване Лазареве[191]: «Отправлю Наську, пусть будет на глазах у владельца… Такая здоровая деваха! Да к ней кто хошь прильнет. Вон сколько женятся на дворовых, а тут тебе купецкая дочка… И каштымский зверь[192] взял дочь Расторгуева Катюху, все было в руках».

Вспомнив, что кыштымский управитель, а потом и владелец, теперь на каторге, Поздеев икнул, поморщился и вновь обнял Ревизова:

— Отправляй дочку в Санкт-Петербург, пусть вместе с моей едет. Твоя Софья за сибирского купца не может: в костях тонка. Сестра-то Ивана Лазарева за Деляновым[193], а твоя Софья Делянову племянница, так пусть у нее девы живут. Клюнут женихи-то!

А сам он в мыслях продолжал тешить надежду: «Тогда по-родственному доходы „поделим“… Наследник-то у Лазаревых один и тот, поди, помер уже. Катаван — Катерина Мануйловна — одних девок Христофору[194] рожает, а тут вдруг Настасья Ивану наследника выложит…»

Под утро Поздеев позвал учителей к штатному смотрителю.

— Уложите начальство, — приказал Поздеев.

И учителя поволокли смотрителя-инспектора в другую комнату на диван. Положили было в форменном сюртуке и брюках навыпуск поверх сапог, но не так, оказалось, поняли: Поздеев приказал отправить его домой. И вновь, ухватив под руки и за ноги, Петя с Алексисом перенесли штатного смотрителя с дивана в тарантас.

— Пожалуйте, ваше благородие.

— Как мыши кота хоронят, — сравнил Поздеев и тут же придумал оправдание перед смотрителем при будущей встрече: «Мы уговаривали, оставляли, нет, не остались, пожелали ехать».

— Чего для похмелки поднести? — спросил Поздеев у Ревизова. — Рассольчику огуречного или водочки? Я думаю — рассольчику, а потом и водочки.

Он никак не мог вспомнить, говорил ли он Ревизову о своих расчетах на женитьбу Лазарева, или это сохранилось в тайниках его души. Он испытующе поглядывал на гостя, потом махнул рукой: «А все равно: знает, да не взлает!» Тут ему Ревизов и выложил:

— Породнишься с Лазаревым, станешь у зятя холуем.

— А ты?

— Я и так ему родственник. Я — дворянин. Беден, но помыкать не моги!

— Ты почему не его, а меня зовешь начинать дело за Байкалом?

— Сейчас я в зависимости от него не состою. А только с ними деньги вложи в общее дело, то, конечно, живым не выпустят, за денежки кончат. Не впервой.

«А и правду говорит сучий сын!» — подумал Поздеев,

— Вот у них задержался поверенный; из Константинополя приехал получать присужденную долю наследницы Пембы, — продолжал Ревизов. — Кто такая Пемба? А это умершая свояченица Христофора, родная сестра его жены Екатерины Мануйловны, называемой Катаван.[195] Отец их, князь Манук Бей, оставил детям в наследство миллион левов. На деньгах Христофор женился и миллиончик прибрал: остальные дети несовершеннолетние, делить наследство нельзя, нужна опека. И опекает. Дети выросли, Пемба умерла, но завязалось дело с ее наследниками. Опять делить нельзя. Деньги у Христофора, отвечает он за миллион. Миллион будет сохранен, только он его взаймы отдает из семнадцати процентов. Так за десятилетия-то сколько ему миллионов наросло? Он в нажитом не отчитывается. Вот дай им деньги, так не увидишь ни денег, ни света белого.

«А верно! — подумал Поздеев. — Однако пущай Настя едет: вертеп завсегда доходен, если с умом войти».

— Начнут наследники нажимать, — продолжал рассказывать Ревизов, — Христофор перед ними жалобится: «Мне тоже деньги нужны, я хочу долю Катаван получить, и она просит. Вам жить не на что, так давайте выходите замуж. Что, говорите, приданого нет? Я сам женился по любви. Всего взял приданого один таз и две перины. Погодите, надо у этих разбойников долю Пембы отсудить, тогда разделим. До этого не торопитесь наследство делить: вам покойная матушка запрещала это».

Поздеев и Ревизов вели свой разговор, а Клопов тем временем сидел дома и доносил в Петербург на Поздеева:

…Сверх всего видим ученых и образованных людей, коих более повредили театры, комедии, фейерверки, ракеты, шутихи, плошки[196], разноцветные фонари, барабаны, косные лодки[197] на пруду, песни, музыка, наконец, выдуманные по запрещении пушек деревянные бураки[198], зарываемые в землю, имеющие в себе громадные заряды пороху и делающие гул такой, что отдаленные дома трясутся…