Управитель задумался и чесал затылок: худые письма привез учителка. Голицын требовал наказания Поздеева по закону, высмеивая отговорки управляющего о самовольной прорубке дороги Спирей (по земле Лазаревых сто восемьдесят четыре сажени, по его лесам тридцать верст), Голицын язвил: «Если крепостной самовольно мог собрать артель более ста человек, то что же тогда означает на заводе управляющий?»

Хозяин под защиту тоже не берет, ругает за неверный ход дела: нечего было выставлять Спирю как посланного для осмотра границ, а сказать бы лучше, что тот границ не знал вовсе и считал себя в своем лесу.

Поздеева уличали в явном разбое, впереди суд. Он глубоко задумался, однако выход нашел быстро: старый рудознатец свое дело сделал — направляющая просека есть, дорога на Кизел будет. Поздеев кликнул Ваську и приказал:

— Спирька там заворовался на лесной прорубке. Отправь его в Пермскую городскую тюрьму, как соседственные владельцы велят. Остальные пусть рубят, как начато: расширять просеку без Спирьки могут. Меня соседние владельцы суду предать грозятся, так и тебе, смотри, отвечать придется. Народу нужна короткая дорога, так вот мужики и своевольничают, им отвечать…

— Разгонять? — выдохнул Васька.

— Не разгонять, а понукать. А ты понукай народ-то, понукай. Так-то.

Васька вспотел, но испуг превозмог и сказал: «Понял».

— Да, скажи Спирьке, что у него зимой человек замерз, а владельцы не могут терпеть зряшнее губительство людей.

Поздеев успокоился. Своевольник наказан, и Голицыну и другим, леса которых пострадали, более с него, с Поздеева, взыскивать нечего. А Спиря пусть сидит, благо в тюрьму господского человека безоговорочно берут, даже не требуют от владельцев ни объяснения причин, ни объявления срока, на который посажен.

Решив Спирину судьбу, Поздеев отправился в «господскую» баню, которую для народа велел построить по мудрому указанию из Петербурга вместо домашних: пусть заводские моются с экономией дров в общей. Сам он «для примера» пошел в первую смену, в которую допустили немногих, фамилии коих известнее.

В деревянных кадках кипела вода — нагревали раскаленными камнями. От прокопченой каменки веяло сухим жаром, пару поддавали мятным квасом. Поздеев повернул спину услужливым доброхотам[172], и те хлестали его в два веника.

Весь красный, с листьями, прилипшими к широкой спине и огромному животу, он через мокрую бороду милостиво улыбнулся Мичурину и Ромашову, из озорства пробравшимся в баню.

«Парни крепкие. Малого хоть поставь, хоть на бок положи — что вышина росту, то и ширина плечей. А и длинный силен… Работники!» — подумал Поздеев и приветил:

— Чай, не знали такой благодати? Из корыта да из глиняного горшка мылись, а тут железные, — кивнул он на тазы, нарочно для случая сделанные. Поздеев поправил на гайтане[173] тельный крест и смиренно сложил руки поверх живота.

Мичурин и Ромашов переглянулись. Мичурин нагишом почувствовал себя равным Поздееву и заговорил дерзковато:

— Тяжело вам париться, Иван Козьмич, ведь экая толщина в вас.

— Господь покарал утробой, — покаянно согласился Поздеев.

— Вам надзирать за всеми владениями орлиным взглядом, а вот естество смотреть мешает: вы ниже брюха, поди-ка, и не видите никогда? — зыркнув глазами, дерзил Мичурин.

— Не видаю, — по-прежнему смиренно вздохнул Поздеев, опустив лицо, и неожиданно спросил: — А вы видите те места?

— Видим, — протянул Мичурин, предчувствуя недобрый поворот.

— Так вы от меня кланяйтесь тамошним-то, — закончил Поздеев под дружный смех всей бани.

— Эх, парку! — крикнул Ромашов, чтобы скрыть смущение, схватил шайку и плеснул на каменку.

А Поздеев, окаченный прислужниками, как победитель, ушел в предбанник одеваться.

— Здорово! — признал Ромашов. — Не каждый так словом огреет.

Чтобы не нарваться вновь на ядовитую шутку, Мичурин и Ромашов задержались в моечной, пока Поздеев «не отбыл».

После бани Поздеев отпивался квасом и раздумывал: «С чего бы наглеть Мичурину? Откуда дерзость в голову забрал? Надо Ваську науськать — не пахнет ли своевольством?»

Тревожное какое-то чувство царапало, а тут, надо же, Наугольный сам прибежал с докладом. На Пожевском заводе Всеволожских[174] полыхал пожар.

«Вот оно! — захолонула душа Поздеева. — Как бы к нам теперь с этой стороны беда не приспела: подпалят по самой малой причине, оборони нас господь», Поздеев передохнул и спросил:

— А в народе что говорят?

— За грехи господь ниспослал…

— Но, но! Грехи-то у всех господ общие. Не след худой толк распускать. Еще лихие людишки возьмут в пример чужую беду.

— Не у нас говорят, у тамошних. Их народишко не охоч в огонь лезти. Пусть господское горит, не опалить бы только свою шкуру. До нужд людишек, поговаривают, были глухи господа…

— Все плетешь не так. Только умер старый барин, а теперь для молодых наследников новое испытание судьбы. Поезжай-ка, разведай истинные причины пожара и что сгорело. О-о! Не поджог ли это?.. Да постой! — задержал Поздеев готового сорваться с места Василия. — Ужо остыну, сам поеду. Хоть господа наши, бывает, судятся, и много нам от этого хлопот, но мира рушить между управляющими не нужно: в приятственном сближении всегда лучше увидишь, как околпачить. Сочувствие в беде для будущих тяжб принесет облегчение, а тебя не высекли бы вместо сближения-то: кто поверит, что такая харя соболезнование может являть искреннее. Тебе в праздник завод соблюдать особо, и в народе никакой вольности и шатания не допускать. Слышишь? Да вот что! Пошли избу Мичуриной Дарье подправить. Пока ладят, негласно присмотришь. Благодетелю более откроется, нежели чем ты по обычаю своему сразу с кнутом пришел бы. Надо лаской, иначе и не узнаешь ничего.

Поздеев все же не поехал, а послал вместо себя Клопова. Ему наказал по деревням Всеволожских раздавать займы, с тем чтобы после десятикратно отработали. Клопову тоже ехать не хотелось, но он должен был повиноваться. Садясь в тарантас, Клопов запахнул азям. Упрямый клоповский волос вылез наружу, кони рванули, и кончик его рыжей бороды заметался по ветру.

«Ну, лиса! Словно лисий хвост следы заметает, — подумал Поздеев, — а не напакостил бы он там!»

Ромашов хохотал. Он хвастал выходкой Мичурина, но Петя неожиданно рассердился:

— Вы бы еще подошли и сказали: «А мы, Иван Козьмич, кружок тайный строим против вас».

— Да чего?

— А вот и то! Меньше надо привлекать внимание. Поздеев башковит и пронырлив, и не сразу догадаешься, через какую щель докопался. Нечего на свой след ставить.