Братишка Степана Николка жил в Чёрмозе дичком[79], то сидел на печке, то, отогрев дыханием ледяной глазок, через зеленое и пузырчатое стекло старался хоть что-нибудь разглядеть на воле. Мать порой совала в руку еще теплую шанежку[80] и отправляла играть. Николка стоял у ворот и смотрел широко распахнутыми васильковыми глазами, как ребятишки на салазках[81] скатывались с горки на лед пруда. В руке стыла забытая шаньга.

Чёрмозские сорванцы, которым не перепадала лишняя краюха, завидовали Шаньге-Маньге, дразнились ненавистным всем Николкиным отчимом и кидались снежками, Василий взял да и определил Николку на завод, перед женой похвастался:

— Теперь он при деле, как все ребята, и деньги платят.

— Беднее нас от нужды посылают ребятишек, а нам зачем?

— Гм! Беднее! А бедность уважают, что ли? Да и что мне другие, которые беднее? Видишь, — признался Василий, — член заводского правления Клопов обратили внимание: любит, чтобы все, коим едва минуло восемь лет, работали. Пусть огнем посветит парнишка, а то глаза колют: чужих посылаешь, своего дома держишь. Вон Коську Михалева, уж на что туп, а и то учиться взяли. Наш заслужит и в будущий набор пойдет.

Водобойные колеса устроены в сарае над лотком[82]. От них вся движительная сила для доменных воздуходувок[83], листокатальных станов[84], молотов и железорежущих ножниц. Из лотка по скрытым трубам вода идет в кричные фабрики.

Зимой в сарае темнота, ледяной ад. Нарастает бахрома сосулек, тяжелеют колеса, они, того гляди, остановятся. Для околки выбирали ловких людей, а подсветку держать посылали мальчиков. Скалывали лед, конечно, на полном ходу «механики».

У рабочего ломались стылые рукавицы, иногда он сдергивал шапку и колотил о стену: брызги уже налипли сплошной коркой. Николкина шубейка пропитывалась водой, топорщилась коробом; заскорузлые валенки лучше коньков скользили по ледяному полу, когда он с пучком лучины бегал за рабочими.

— Заходи туды! Свети сюды! — кричат ему. Скрип колес, плеск воды заглушают голоса. Николка не понимает, его ругают.

Костлявый рабочий Тузок, обросший клочьями бороды, которые загибались так же, как ледяные заплаты на его азяме[85], качал головой:

— Какой недогадка, тятькин сын. Ежели светишь позади, то не видать все равно. Заходи сбоку и маленько наперед.

Николка у самого колеса тянулся за скользкий край бревна.

— Будет языком тырандать[86]! В прорву, смотри, спустишь парнишку! — окликал Тузка другой рабочий, Лукич.

Спорщики кричали, пересиливая шум. Они держали в руках легкие пешни[87], скорее похожие на пики, размахивали руками, и фантастические тени плясали по стенам тесового[88] сарая.

Тузок смотрел на Николку косо. Он недавно прихворнул, а Василий всыпал ему за нерадивость. Дядя Лукич тоже побаивался розог, но считал, что парнишку винить не надо.

Работа не терпела остановки: очистишь колесо, обрастают два. К концу двенадцатичасовой смены измотанные рабочие становились злее. Николка едва дюжил[89], и, воткнув в светец[90] горящий пучок, он опрометью бежал к ларю[91], чтобы набрать охапку сухой лучины. Тузок чаще покрикивал, а Лукич уже не защищал мальчишку. Николка сначала грезил мисочкой щей, а потом и еды не надо — скорей бы отогреться на горячей печке.

— Ну кормилец! — хвалил дома Василий. Николка молчал.

— Заморозишь. Неужто дитя не жаль? — упрекала Надёха.

— Ништо не станется! Да и какая это работа, баловство одно. Не тяжело, поди, огнем посветить? — спрашивал Василий. Николка отрицательно мотал головой, а Василий успокаивал жену: — Вот на расколотке[92] руды бьются малолетки! И тяжко, и руки так заколеют[93], что рады в огонь сунуть, лишь бы согреть.

Раз, светя на низовой стороне колеса, Николка поскользнулся и без крика исчез в стремительном потоке главного лотка. Пучок лучины пшикнул на воде, мигом наступила тьма.

— Беда! — завопил Тузок, боясь шагнуть: изувечишься под колесом. — Ловись за решетку! — крикнул Тузок в темноту и тут же растерянно прошептал: — Господи, а ведь сняли загородки в трубах-то, чтоб не обмерзали.

— Огня, огня! Спасайте, люди! — звал Лукич, выскочив наружу.

Сумрачный зимний вечер укутал заводские постройки. Лукичу не сразу откликнулись. Тем временем кто-то быстро, не теряя дорогих мгновений, прыгнул в лоток.

Неизвестный человек, растопырив руки, шарил в воде, падал и окунался, ощупывал разветвления труб, тщетно пытаясь найти Николку.

От домны бежали с огнем. Люди перекликались.

— Мальчонка сорвался!

— Да где?

— Не видать! Может, в трубу утянуло. Машину заклинит.

— Так остановить всё!

— Взыщут! Глянуть надо сначала!

При колеблющемся, неверном свете неслась вода, разгоняясь на пятнадцать саженей по гладкому полу лотка. Николка едва цеплялся ослабевшими руками за тесину сруба. В последний миг человек поймал Николку, которого струей тянуло в отверстие громадной трубы, и только один нос ого торчал над водой. Пальцы Николки уже разжались, и приди помощь чуть позже!..

— Давайте сюда! — крикнул человек с нижнего конца, и все по голосу узнали учителя Петю.

Посиневшее лицо мальчика было страшно, он крепко жмурил глаза. Петя, приподняв его, ждал Тузка.

— Сейчас, сейчас под мышки возьму, — наклонился Тузок.

— Живой ли? — спрашивал Лукич.

— Ж-ж-живой, надо быть, — заикался Тузок. Его самого хорошо знобило, и он не мог различить дрожь мальчика на своих руках.

Тузок понес Николку отогревать возле домны.

— Куда? — строго окликнул внезапно появившийся приказчик Русинов. — Недоростка иного поставлю, а для вас подмены нету. Поворачивай! Огрузнут колеса, так шкуру спущу! — орал Русинов на Тузка, насквозь промокшего от воды, текущей с Николки.

— Да хоть забей, а робенка не брошу, — огрызнулся Тузок.

— Правильно, — одобрил Петя.

— А учителю не пристало, кажись, в чужие дела лезти, — прошипел Русинов.

— Дела не чужие: Михаилу Ивановичу велят — как бы к этим же колесам еще привод наладить, вот я и пришел глянуть и увидел, что тутошним недоумкам брат во многом может помочь.

Шапку Петину водой унесло в трубу, леденеющая одежда быстро сковала тело, и ему пришлось сушиться у домны. Простоволосая мать прибежала за сыном, а мокрый Тузок покорно вернулся в сарай для колес.

Николку била непрерывная дрожь, и челюсть у него тряслась. Он не проронил ни слова. Молчал и трясся Николка и на третий день. Он закрывал глаза и с силой жмурился, как будто лицо секли ледяные колючие брызги.

— Ирод ты! — крикнула Надёха Василию в порыве отчаяния.

— Да ведь дело подневольное, как не пошлешь, коли велят. Клопов — сила. А думалось, ничего не станется, когда огнем посветит, глядишь — в школу возьмут.

— Надо с умом подходить! — крикнул Федька, злясь на тупость Васьки. — Огораживать надо!

— Конешно, хотя жердочку прибить бы по-над лотком, — неуверенно проговорил Василий. — Да разве огородят!..

Николка запуганным зверьком прятался на полатях, лежал, сжимался в комочек. У него повторялись припадки трясучки[94], развилась детская атрофия — «собачья старость»[95].

На заводах всегда много знахарок, да и как им не завестись, когда убогих, калеченых больше, чем здоровых. Полицеймейстер допытывался, чем «попользовать»[96] мальчика. Разговаривал грубо, и одна старуха с перепугу рассыпалась в ласковой речи, хваля средство, от которого исцеление «тут и будет». Василий выслушал и внезапно заключил: «Тебе и лечить».

Бабка никак не ждала такого поворота. Она уперлась, сослалась на немощь, но Василий был тверд, около полуночи явился и силком увел старуху.

Со стонами и жалобами, прося защиты у богородицы, знахарка разделась догола в баньке, чуть подтопленной; раздела Николку и с наговорами понесла его вокруг баньки по огороду:

— Заря-зорина, заря-скорина, возьми с раба божия младенца зыки и рыки дневные и ночные…[97]

— Громче ори, чтоб с пользой, — требовал Василий, а бабка оглядывалась на пустынные соседские задворки: не углядели бы. Она прижимала Николку ко вздутому животу и обвислой груди, коченела на зимнем ветру, едва несла, а Василий погонял:

— Но-но! Только застуди мальчонку! Бежи да ори пушше! А не то я за тебя возьмусь, так самая разнечистая сила тебе не поможет.

— Заря-зорина, заря-скорина… — зачастила бабка в полную глотку. Она быстро протопала новый круг и хотела юркнуть в баню, но Василий загородил двери:

— Стой! Почему имя младенца не кличешь? Безымянно не может действовать!..

— Замучаешь ты меня! — всхлипнула знахарка, приплясывая на снегу, и вновь поплелась вокруг баньки и трижды помянула раба божия Миколая.

Бабка сильно простудилась, но ее колдовство не помогло.

Васька решился на последнее средство и попросил Поздеева взять Николку в заводской госпиталь.

— В больницу надо класть тех, кто после работать будет. А если работать не может, для чего же класть? — задумчиво высказал Поздеев как бы общее положение, а потом удивленно воззрился на Ваську: — Дурак! Нешто в больницах лечат малых! Видал ты где такое, чумной? Нешто ребенок казенное пользование выдюжит? Вы мне «ангельские» души, кои образуются из усопших младенцев, не умножайте. Малый, может, еще оздоровеет, поживет, поработает сколько-нибудь. А он сразу в гробик! Душу поимей! В госпитале-то мужики вона какие мрут и как быстро мрут, а тут дитё! С тобой только грех на душу!

Поздеев был прав: не все взрослые выносили заводско-госпитальное лечение, не говоря уж о ребятишках.