На четвертый день поутихло на улице. Дядя Вася сказал, что они и так просидели дома все праздники, и предложил прокатиться.
На берег реки выскакивали веселые подводы, катальщики делали круг на льду и с гамом уносились обратно в село. Тут было еще шумно, но за рекой стояла тишина. За черемуховыми островами, за протокой дорога глохла в лесу. В тишине дремали заснеженные деревья, крутясь падали снежинки. Февральский ветер начертил на снегу узоров, навил гребней, хребтов.
В воздухе темнело. В легких санках сидели мать и дядя, а тетя Настя — на облучке. Рядом с нею, мешая править, вертелся Петька. Застоявшийся Мышонок бойко вскидывал ноги и шел крупной рысью.
— Вон, смотри, волк, — пошутил дядя, показывая на пень, задравший коренья к небу. Как бы поддерживая шутку, Мышонок всхрапнул, шарахнулся и понес, ударяя копытами в передок санок.
Никогда еще Петьке не приходилось так быстро мчаться. Санки кидало из стороны в сторону, мать испуганно вцепилась в дядю, тетя Настя, натягивая вожжи, завалилась на спину и лежала у них на коленях, но Мышонок закусил удила.
Одному Петьке было весело. Он даже встал на ноги. Он наслаждался бешеной скачкой. Казалось, от ветра вырастают крылья и сам сможешь помчаться впереди лошади. Будто от страха, Петька орал и этим еще больше погонял Мышонка.
Никто не заметил, как он вылетел из санок. У него в глазах закружилась белая пелена, и сразу, словно сунули головой в вату, исчезли все звуки. Через секунду вата укусила холодными иголками за лицо, за шею, полезла за воротник. По спине покатились мурашки. Мальчик остался с головой зарытым в снег, а санки перепрыгнули ухаб и исчезли за поворотом дороги.
Из ямы было видно только серое небо. Пошевелив руками, потом ногами и убедясь в их целости, он встал и оказался шагах в пяти от дороги. Снег доходил до пояса.
Вначале Петька был рад приключению. «Вот бы мне сюда Володьку, — подумал он, — мы бы нарыли ходы под снегом. У дороги можно построить настоящую крепость и ограбить обоз с золотом».
В сумерках отдельные деревья за вырубкой сливались в общую массу, на фоне неба выделялись только верхушки самых высоких.
Петька брел по снегу довольно долго и не сразу узнал то место, где напугался Мышонок. Неподалеку от причудливого пня искатель приключений заметил странный след, будто что-то тяжелое черкнуло по снегу и утонуло в нем. Тотчас раскопав снег, он поднял топор. Топор был в крови. Видимо, его закинули сюда с дороги.
Петькина смелость сразу потускнела. Он бросил топор и опрометью выскочил на дорогу. Ему захотелось очутиться подальше от этого места, где он только что мечтал о постройке разбойничьей крепости.
Смеркалось сильнее. Пробравшийся под одежду снег растаял. Становилось холодно и совсем невесело. «Можно замерзнуть, — подумал Петька. — Только засни, и никто до весны не найдет».
На дороге послышался шум, стал различим топот лошади и неясные голоса. «Вот они, разбойники! Поймают и увезут!» Испугавшись, он опять забрел в сугроб и притаился за кустом.
— Это где-то здесь, — послышался голос дяди. — Эй, Петя! Вылезай, — чего ты там сидишь? Я думал, что ты убежал домой.
— Ты чего молчишь там? Ты не ушибся? — тревожно спросила мать.
Мышонок, такой большой, если смотреть на него снизу, стоял на дороге, мотая головой и отфыркиваясь. От него шел пар. Петька вылез на дорогу, присел на отводину[52] санок и старательно выколотил снег из валенка.
— Не простудись, Петя, — беспокоилась мать, в то время как сын неторопливо снял второй валенок и деланно-равнодушным тоном ответил дяде:
— А что мне было бегать! Я знал, что вы все равно за мною приедете. Хотел бы уйти, так ушел бы.
— Ты, может быть, и сейчас пойдешь? Матери не отвечаешь, — значит, не желаешь нашего общества, — сказала тетя Настя, и Петьке пришлось извиниться перед мамой, как последнему невеже. Вообще он чувствовал себя подавленно, и слегка знобило, и непонятно тяжелела голова.
Возвратившимся с катания открыл Иван Петрович. Он неожиданно приехал, отпустил Мотю погулять и хозяйничал дома, накрывая на стол.
Тетя Настя похвалила его, поправила косо постеленную скатерть, переставила приборы и проворно принесла подогретый ужин.
— Могу сказать, Ваня, на лесопильном заводе мне работу обещают. В рабочем поселке будем жить. Там как-то другой дух чувствуется, и дома у них стоят не по-сибирски: без ставней на окнах. Вот бы тебе туда с нами переехать, и вместе были бы и, могу сказать, жить спокойнее… Вера не боялась бы, — говорил отцу дядя Вася.
— Можно было бы, так сказать, пожить, — соглашался отец, — но как тебе известно, я должен убраться отсюда и переехать в город; поступлю на железную дорогу.
Дребезжание колокольчика и сильный стук в двери прервал разговор. В столовую влетела запыхавшаяся Мотя и выпалила новость: Кирилла-Печника ограбили. Его нашли зарубленным на пороге своего дома.
Петька вспомнил найденный в снегу топор и представил себе страшную картину. Его затрясла лихорадка.
— Рукавица там оказалась… вся в крови. Котов ее признал своей, — заключила Мотя и ушла на кухню.
Петька бросился следом за Мотей.
— С которой руки рукавица? — спросил он.
— Да ведь не знаю я, — ответила Мотя, с изумлением глядя на Петьку.
— Нет, ты скажи… с правой руки рукавица?… Это не Котов убил, это Пронька украл рукавицу… Это он. Я знаю.
— Ой, что это! — воскликнула Мстя, вбегая в столовую. — Да вы посмотрите, на нем лица нет. Ой, батюшки!
Следом за Мотей на кухню вышли отец и мать, за ними спешили дядя Вася и тетя Настя.
— Это Пронька… Котов не виноват, — твердил Петька, весь дрожа и пылая от жара.
— Ну ладно, пускай Пронька, — соглашался отец.
— Да ты что, милый друг, хуже девчонки, — укоризненно проговорил дядя Вася.
— Спать отправляйся, приказала мать.
— Мама, да я все докажу… Пронька к вам лез, это Пронька убил…
— И слушать ничего не хочу. Завтра расскажешь.
У Петьки на глаза навернулись слезы. Никто не хотел его слушать, а у него были такие неопровержимые доказательства. Он с трудом добрел до своей постели.
За перегородкой горела лампа, в столовой вполголоса продолжали разговор об убийстве и обсуждали поведение Петьки.
— Странная навязчивая идея, — отчетливо сказал отец и, тут же спохватившись, перешел на шепот.
Петька лежал с открытыми глазами. Стоило глаза закрыть — сразу возникали картины, одна другой страшнее. Он видел Проньку, прячущего рукавицу, топор в лесу, убитого Кирилла. Тут Петька вздрагивал и открывал глаза.
В комнатушку заглянула мать и увидела, что Петька не спит. Она принесла в рюмке какое-то лекарство и заставила выпить. Незаметно для себя Петька забылся.
Во сне ему виделось всякое. То его подхватывала какая-то белая сила и, закрутив в воздухе, бросала в пустынное пространство, наполненное молочно-белым туманом; то он чувствовал себя распростертым на снежной дороге, а прямо, на него неслись лошади, и в санях сидели люди, а в передке стоял Проня и кричал, что убил Кирилла. Потом Петька проваливался куда-то вниз; над ним тенью пролетала тройка, а он валился в глубокий колодец и мягко стукался о стенки. Обратно его выдергивала Дуня-Пароход, а он опять падал, и так повторялось всю ночь. Он несколько раз слетал с постели и ощупью лез обратно.
Очнулся Петька поздним утром и сразу спохватился: «Нужно идти, нужно бежать, все должны поверить, что Котов не виноват».
Он снова заговорил о Проне. Встревоженная мать подошла к постели, поправила подушки и, чтобы успокоить Петьку, сказала, что Проня давно сидит в тюрьме.
В следующий раз к Петьке вернулось сознание, когда пришел доктор. Это был человек с холеными щеками, как будто из белого киселя, и закрывающимися глазами, под которыми оказывалось много лишней кожи.
Петька начал было шевелить языком, чтобы спросить, — скоро ли будет вечер, но разговаривать расхотелось, и он отвернулся к стене.
— Нет, молодой человек, давайте поговорим, — запротестовал доктор.
И хотя Петька не отвечал ни на один вопрос, доктор всего его обшарил. Наконец он отвязался от Петьки и ушел к умывальнику и там разговаривал с матерью, держащей перед ним свежее полотенце.
— Думаете? — спросил доктор и повторил слова матери: — Нервное потрясение, напуган грабителями, впечатление от убийства, навязчиво бредит неизвестным человеком… Много обвинений! Ни в коем случае никогда не давайте ему об этом говорить.