По глубоким снегам, среди тальниковой чащи островов Жиганки зайцы натоптали тропы. В эту ночь они прыгали в стороны и сбивались с пути, напуганные треском деревьев, лопающихся от мороза.

В печных трубах выло на разные голоса, ночь глядела в окна, а Петька один сидел у стола и, чтобы не заснуть, то убавлял, то прибавлял огонь в лампе. Непременно надо было дождаться возвращения родителей, уехавших на станцию встречать дядю с тетей. Наконец послышался скрип саней и отец ввел в кухню две незнакомые заснеженные фигуры. У высокой тетки, закутанной в платки и шаль, вокруг лица образовался венок из морозной куржевины[47]. У дяди были белые брови и усы. Когда он снял шапку, голова его оказалась гладко выбритой, а усы и брови, оттаяв, сделались черными. У дяди была широченная грудь, такая выпуклая, словно подпирала подбородок. Он поднял Петьку на воздух, повертел на вытянутых руках, потряс, посмотрел на него и сказал:

— Ну, могу сказать, будем знакомы.

Тетка поцеловала Петьку, и он услышал вкусный запах помады и пряников, как будто ее, нарумяненную и пышную, только что вынули из печки.

Дядя Вася выпрямил свою подтянутую фигуру, подкрутил усы, и Петька окончательно убедился: «Настоящий борец».

— Как ехали? — спросила Мотя.

— Ну и пустота у вас, — ответила тетка, — едешь, едешь, едешь… Морозные вагоны скрипят, станции редко, а лесу конца края нет, и жилье только кое-где.

Петьку обидело слово «пустота». «Это какая же пустота?» — подумал он.

— Что, холодно, Настя? — спросила мать, подводя тетку к натопленной печке.

— Нет, что ты, Вера, тепло. Только почему-то дышится тяжело. Воздух у вас какой-то не тот.

— Это с непривычки дух захватывает от мороза, — пояснил Петька. Про себя же подумал: «Такой простой вещи не поняла, а туда же — пустота!»

— Сколько же градусов?

— Сорок пять, — небрежно ответил Петька.

Тетка, ахнув, переспросила у матери, — может ли это быть. Тогда Петька, задетый ее сомнениями, сказал:

— Очень может быть, потому что климат у нас резко кон-ти-нентальный!

Он старательно по слогам выговорил трудное слово, и хотя смысл его был не совсем ясен, — он не придавал этому большого значения: в определении климата, по его мнению, главную роль играло слово «резко». Казалось, от самого слова веет холодом, и уж если резко, то значит и здóрово «континентально» и холодно.

Тетя промолчала, а дядя, посматривая на Петьку, улыбался в усы.

С приездом гостей в доме сделалось шумно и весело. Мать с радостью говорила отцу:

— Не буду больше бояться. А то сиди тут одна, ночь не спи и жди, когда голову отрежут. Теперь хотя настоящий мужчина есть в доме и на масленой неделе с ним покатаемся.

— Люблю масленицу! — воскликнула тетя Настя.

— К сибирской масленице, Настя, привыкнуть надо, — сказал дядя. Они с отцом переглянулись и засмеялись.

— Давайте-ка с дороги согреемся, — пригласил отец к огромному блюду горячих пельменей.

Отец рассказал дяде Васе, как его допрашивали, как жандармы были вынуждены прекратить дело (возвратив Петькину грамматику) и как подрядчик порядочно прогорел, полностью рассчитываясь с рабочими.

— Ну, могу сказать, — твое усердие губернскому начальству наверняка не понравилось, — сказал дядя Вася. — Скоро поймешь… Ты стремишься к справедливости, но за твои старания не погладят тебя по головке.

— Да, мне уж, конечно, здесь не житье, — проговорил отец и добавил: — Мой доброхот из станционной жандармерии, так сказать, подсказывает, что сына мне учить негде, за отсутствием здесь средних учебных заведений.

— Могу сказать, слова не лишены логики, — откликнулся дядя Вася.

— Ну, сошлись «таска» и «моска», — засмеялась тетя Настя. Из слов «так сказать» и «могу сказать» у одного получалось «таска», у другого — «моска». Заспорив, они так и сыпали этими словечками.

Еще по первому снегу на крутоярах Жиганки парни и мальчишки со всего села в нескольких местах начали делать катушки[48]. Набрасывали снег, приглаживали лопатами и поливали водой. К масленой в конце главной улицы была сделана большая катушка, и по вечерам даже в будни туда собиралось много молодого народу.

Катались на коньках, кто лихо на ногах, кто на какой-нибудь подстилке, а то и просто так, не щадя штанов, а чаще друг на друге, общей кучей. На салазках[49] сначала падаешь словно в пропасть, а потом несет тебя по расчищенному льду через всю реку до пологого берега, пока не посыплются искры от ударов кованных полозьев по камням галечной россыпи.

В масленицу парни притащили на катушку настоящие сани с задранными вверх оглоблями[50]. Чинно друг за другом усаживались девчата. Кто-нибудь из подростков брался править. Сани начинали наклоняться, двигаясь под гору, и тут с обеих сторон на головы сидящих, как охапки тряпья, наваливались ребята. Придавленные девчата визжали, а воз со множеством торчащих рук и ног стремительно летел книзу. Больше никто санями не управлял, они вылетали с расчищенной дорожки и опрокидывались в снег.

Такое катание было легкой «затравкой» перед гоньбой на лошадях. А пока взрослые «гостевали» у родни. От пляски гнулись полы, позванивали стекла в рамах, на столах лежали горы перемасленных блинов, рыбной и другой закуски к блинам, стояли бутылки самогонки. В печах варилась и жарилась разная снедь; угоревшие хозяйки выскакивали во двор и пригоршнями хватали снег, глотали его или прикладывали ко лбу. А гости все пили, пели и плясали. Но не в каждом доме пировали. Иные хозяйки уже получили известие о гибели своих мужей.

К вечеру первого дня разгорелось настоящее катание на конях, и главная улица села покрылась слоем размолотого снега. Взад и вперед носились тройки разряженных, напуганных лошадей, мчащих сани с орущими людьми. Заливались колокольчики, развевались ленты, горели на сбруе начищенные медные бляхи и бубенчики. Развалясь на ковровых сидениях, «шиковали» в распахнутых шубах хмельные мужики, бабы чинно сидели, покрытые «неодеванными» праздничными платками, а табуны мальчишек снежками забрасывали разряженных седоков.

Взмыленные и разгоряченные лошади передними ногами заскакивали в чужие сани, с храпом брызгая пеной. Нередко сани сталкивались, сцеплялись ободьями, опрокидывались. Все вываливались в общую кучу и с трудом разбирались — где свои и где чужие. Тут же при случае происходили легкие потасовки. Перекинутся люди парой тумаков, да и разойдутся. А если посильнее попадет кому-нибудь обидчивому, то он уже не отступит, и, нарушая общее веселье, обиженный летит стоя в кошевке[51], раздирает рубаху на груди и готов подраться даже со своим лучшим другом.

Каталась широкая масленица из конца в конец села, на три версты длиной. Песни и гармошки не умолкали и поздней ночью; собаки, лая на беспорядок, охрипли и спали по дальним углам дворов, а люди, промявшись, заворачивали коней во дворы к сватам и кумовьям, и все начиналось сначала. Многоопытные бабы старательно отводили от скандалов мужей. Глядишь, иной уже под лавкой, иного, как бревно, кладут в сани и везут домой.

С полудня по селу носился Проня-Лихач. Его не любили, подозревали во многих пакостях. Теперь, когда на фронт уходили пожилые бородачи, общество ждало, что оборвется чудесный волосок, за который держался Проня, и село избавится от него.

Карауля Володьку, Петька стоял у ворот. В это время вдовый Кирилл-Печник, друг Котова, пробирался через дорогу, возвращаясь от кумы. Котов, которому где-то уже «наподдавали», гнал коней стоя в кошевке и, как полагается обиженному, вопил: «Вызываю!» Он не заметил друга, кошевка вильнула, и сбитый с ног Кирилл несколько раз перекувырнулся в снегу. Котов остановился и крикнул что-то обидное.

Проня-Лихач засмеялся, осадил коней около упавшего. Он как друг помог подняться Кириллу, задержал Котова и столкнул их на драку, словно петухов.

— Дай ему крепче! — смеялся Проня, теша затаенную злобу на Котова и стараясь разжечь драку.

— Гад Пронька, обожди, все дела твои раскроем. Народ тебя осудит, — сказал опомнившись Кирилл-Печник. Он сразу получил толчок в спину, сунулся на Котова, и оба они чуть не упали. Пока они возились, Котов обронил рукавицу. Проня украдкой подобрал ее и сунул к себе в карман. Петька заметил, что рукавица была с правой руки.

Тут подоспели люди и с шутками развели пьяных.

— Ну ничего, они еще сорвутся и до конца жизни будут в злобе друг на дружку, — утверждал Проня.

В третий день масленой Проня объявил, что уезжает на дальние прииски. Его нарядная кошевка пронеслась по улице, и звон колокольчиков заглох за селом.