У Петьки оказалась скарлатина, и он долго пролежал в больнице.

Наконец, в какой-то ничем не примечательный день Петьку отпустили домой. Около двенадцати часов его привели в приемную, где ждала мать. Она с радостными слезами на глазах обняла его и переодела в домашнюю рубашку. Остальную одежду она достала из мешка с больничной биркой и едким запахом дезинфекции. Петька торопливо натянул мятую куртку. Мать поверх шапки и шубы окутала его теплым платком. Петька мирился со всем, лишь бы скорее вырваться на улицу.

Тимофей вез медленно, санки раскатывались или переваливались в ухабах, а Петька смотрел по сторонам, не узнавая изменившуюся улицу и дома. Даже свой дом теперь показался серее и ниже. Ему не узнать было своего стола, стула, подоконника, на котором была вырезана буква «П». Все было прежним и по-новому чужим. Удивляясь, он ничего не мог понять и наконец спросил у матери:

— Мама, чего сделали со столом? Он как будто ниже стал.

— Вот что! — засмеялась мать. — Ничего со столом не делали, а вот ты, сынок, растешь.

Больше всего Петька был поражен замужеством Моти.

Приезжал на побывку после ранения Никешка Рубцов, и они поженились. Было досадно, что Рубцов уехал; он бы ему поверил, и они обличили бы Проньку. А теперь опять никто не поверит, — снова уложат в постель. Никешка воюет в далекой Галиции, а Мотя собирается хозяйничать на Рубцовской заимке. Мать уговорила ее немного пожить с ними, так как отец отсутствовал, а тетя Настя и дядя Вася уехали на лесопилку.

Ночью загудел набат. Тревожные звуки летели за село, в голую степь, за скованную льдом Жиганку, за ее занесенные снегом черемуховые острова. Горела арестантская тюрьма при волости. Церковный сторож дергал веревку колокола, крестясь на отблески пламени. От тревожного звона просыпались люди; наспех одеваясь, они выскакивали из домов, и только в тюрьме еще спали.

Стражники храпели в караульном помещении; дневальный накалил печку до того, что сплавились кирпичи, и тоже завалился спать, спал и часовой в будке у ворот.

Тюремщиков разбудил стук в ворота.

— Горите, сукины дети! — крикнул начальник тюрьмы часовому.

— Никак не приказано, ваше благородие, — ответил ошалевший страж.

Тюрьма и раньше привлекала Петьку своей таинственностью. За четырехугольником ее частокола никогда не было слышно звуков; вся она походила на глухой ящик, и только в одной стене ящика были ворота, всегда недоступные, плотно закрытые. Если обойти палисад[53], внимательно вглядываясь в щелочки между заостренными вверху высоченными сваями, то увидишь угол деревянного дома и больше ничего.

Незаметно выскользнув из дому, Петька оказался на пожаре. Мужики, живущие близко от тюрьмы, шли помогать тушить пожар; дальние жители у своих ворот судачили о том, куда может перекинуться огонь и сколько будет краж назавтра, если разбегутся острожники[54].

Петька стоял в переднем ряду толпы и через раскрытые ворота видел дом. Увы! Этот обыкновенный дом с окнами, дверями и железной крышей и оказался тюрьмой. Ничего особенного! А он-то ждал, что увидит входы в мрачные подземелья, кольца, ввинченные в стены, за которые привязывают узников, топор палача, плаху. Услышит глухие стоны из-под земли. А тут ничего этого не было. Правда, хриплые голоса были слышны, но «узники» не молили о пощаде и не просили о помощи, а ругались, как обыкновенные пьяные хулиганы, и требовали, чтобы им открыли двери.

Толпа праздных людей равнодушно наблюдала, как несколько стражников и надзирателей боролись с огнем, кидая на языки пламени розовый снег.

— Эй, руби селедкой-то[55] головешки! На что вам и сабли?..

— Арестантов жарить будете или как? — кричали из толпы. — Почем жареные-то будут?

С реки то и дело привозили обледеневшие бочки с водой. Из них плескали на крышу, на окна, на стены.

В дальнем углу ограды на снегу дымились бревна от растащенной на части пристройки. Дом горел медленно. Сколько времени прошло, а огонь с чердака спустился лишь на карниз и еще не проник внутрь. Снег с крыши стаял, железо покоробилось и разошлось по швам. От щели к щели бегали бойкие язычки пламени. Но вот под кровлей что-то треснуло, и она осела. Арестанты, на секунду затихнув, завопили с новой силой.

— Хрестьяне, помогите! Дымно. Нарочно выжигают нас!

— А куда вас больше надобно! — откликнулись из толпы.

Начальник что-то сердито крикнул и выхватил шашку из ножен. Стражники бросились отгонять народ, дубася шашками в ножнах, как палками, по спинам оказавшихся в первых рядах толпы.

У ворот несколько увеличилось свободное пространство. Пятясь, Петька хотел остаться впереди других. Стражник схватил его за шиворот и крепко поддал коленом. Кто-то засмеялся, но Петьке не было обидно: сердце у него сжалось от волнения, и он, раскрыв рот, смотрел, как открыли двери, и ждал выхода настоящих разбойников.

«Все равно не струшу. Вот захочу и подойду к любому», — думал Петька.

Из открытой двери повалил дым. Урядник[56], крякнув, вошел в дом, приказав идти за собою одному из стражников. Внутри лязгало железо, хлопали двери, и на крыльце начали появляться арестанты. Руки и ноги их были свободны, но двигались они, как связанные.

К своему изумлению, Петька увидел много знакомых. Тут был рыжий нищий, что летом постоянно шатался по селу, и еще несколько человек в отрепьях.

Мелькнула знакомая шапка из телячьей шкуры и черноволосое лицо бродяги, что рыбачил летом на реке и подбирал широколобок — рыбешек из породы бычков. Он шел не торопясь, ни на кого не глядя и не оборачиваясь.

В горящем здании опять затрещало, и оттуда, тесня стражников, стали выскакивать испуганные арестанты. Их отделили от первой группы бродяг.

— Слушай меня! — крикнул начальник тюрьмы бродягам. — Конвою у меня для вас нет. Его высокое благородие господин мировой судья разрешил вам идти до волостного правления и там ждать нового помещения для вашего предназначения. Пошли, живо! Чтобы духу вашего не было! Смотрите у меня, не блудить. Голову сниму, а то и совсем выгоню. Ты, Ничипуренко, — обратился он к черноволосому, — отвечаешь мне за всех. Понял?

— Хы! — ответил Ничипуренко и зашагал прочь, сутуля спину и не оглядываясь на других.

Унылые люди нехотя потянулись за новым вожаком. Проходя сквозь толпу, они торопливо выпрашивали табак, спички, просили деньги, хлеба.

Спички давали по штукам, денег совсем никто не дал, а махорку щедро сыпали в подставленные ладони, шутками провожая «горюнов».

Петька был ошеломлен действиями начальника, отпустившего на волю «разбойников». Как бы успокаивая его сомнения, кто-то в толпе сказал:

— Ну, эти не побегут. Им дай бог до волости дойти и ног не поморозить.

Это были «зимогоры» — бродяги, садящиеся в тюрьму зимовать. Они отлично знали «уложение о наказаниях» и, совершая преступление, заранее высчитывали себе срок высидки в тюрьме, с тем чтобы выйти в теплое время. Тут был пяток Иванов непомнящих, не знающих ни фамилии, ни отчества, ни места рождения. К ним память возвращалась весной, а пока снега, — тюрьма дает какой ни на есть хлеб и теплую конуру.

Говорили, что мировой судья с первого взгляда угадывал подсудимых этого сорта и в сроках тюремной высидки шел им навстречу, прибавляя или убавляя, когда нужно, смотря по обстоятельствам. Он был страстным охотником и определял весну по осени: если ранний слет бродяг, — жди в конце апреля уток, а если «зимогор» не идет до ноября, то совсем охоты не будет: в холодную весну у птиц на гнездах яйца померзнут и выводков будет мало. Впрочем, он все же был связан «уложением», и если кому-нибудь из бродяг приходилось обмишуриться и получить изрядный лишек против ожидаемого, то над таким смеялись всей тюрьмой, а судья говорил:

— Экий ты, братец, болван! Видно, все статьи у тебя в башке перепутались. Посиди теперь да поучись у знающих. Смотри, в таком деле мне больше не попадайся. Я дураков не люблю и так тебе приговорю, что своих не узнаешь.

— Виноват, ваше благородие, уже такое замечтательство получилось, что сам не обмозгую. Извините, — отвечал подсудимый. — Если вы прогневаетесь, то я в другой уезд подамся, хотя страшно на чужих людях жить.

Вслед за «зимогорами» провели группу воров. Они никому не были интересны, и никто с ними не разговаривал.

— Эти тоже не побегут. На побеге новый срок заработаешь, так тоже не обрадуешься.

Последними повели несколько угрюмых людей. Начальник тюрьмы с револьвером в руке держался в стороне, надзиратели и стражники все, сколько их было, шли по бокам, сверкая вынутыми шашками. В середине этой страшной группы Петька увидел Котова.

Пламя пожара хорошо осветило его, и Петька разглядел серые впалые щеки, обросшее волосами лицо, похудевшую шею и трясущиеся руки. Сняв шапку, Котов кланялся во все стороны. Толпа молчала, и, только арестанты ушли в темноту, кто-то сказал:

— Ишь, шея-то у него отощала, словно бычий хвост.

— Через удаль свою да через вино пропал человек, — откликнулся другой.

— Дяденька, почему же Котова держат?

— Печника убил.

— Да разве он! Они — товарищи…

— Улики против него.

— Дяденька, а кто это — улика?

— Рукавицу его нашли…

— С правой руки?

— А не все равно? — буркнул человек и, шагнув в сторону, затерялся в толпе.

«Как же так? — думал Петька. — Сказали, что Пронь-ка сидит, а засудили Котова».

Он спохватился, — нужно сказать Котову, что он не виноват, да как? Крикнуть? Так надо его догнать. И Петька решил бежать вслед за арестантами, но в это время закричали: «А ну, ребята, помогай тушить!»

Люди ринулись во двор опустевшей тюрьмы, и толпа протащила стиснутого Петьку в ворота. Тогда, забыв о Котове, он с любопытством стал рассматривать здание тюрьмы и даже постарался войти вовнутрь.

— Ты куда? — закричал на него стражник, и Петька, получив подзатыльник, слетел с крыльца кубарем. После затрещины пропал интерес к тюрьме. Это было явно не то, что он искал.

Он хотел выйти за ограду и догнать арестантов, как вдруг забегали стражники, встревоженно загудели голоса людей. Оказалось, что в суматохе сбежал один преступник.

Опять шарили в наполненных дымом камерах; толстый урядник, нагибаясь и кашляя, тыкал обнаженной шашкой в темные углы под нарами. Оставшихся в ограде людей стражники согнали в угол, тщательно осматривали и с разбором выпускали за ворота. Теперь было не до пожара; здание загорелось ярче, в толпу задержанных летели искры и головешки. Становилось жутко. Петька подумал, как бы не сгореть самому, и, когда его вытолкали за ворота тюрьмы, — стрелой понесся к волости, надеясь пробраться к Котову. Но тут выяснилось, что арестантов уже увезли на лошадях неизвестно куда. В волостной каталажке остались одни «зимогоры».

— Нешто мы не люди! Должны нам дать помещение или нет? — жаловались они через дверное окошко.

— Цыть вам! — кричал на них сторож Трофим. — Сидите смирно, а не то я всех выгоню на мороз. Выпустят вас до срока.

— Нет такого закону! Не пойдем до сроку, жалиться будем.

Утром Петька притащил из дому хлеба и отдал черноволосому Ничипуренко. Тот сказал:

— Хороший ты, паря; пусть у тебя будет все ладно. Погоди, летом я тебе пищалку сделаю.

— Почему Пронька в тюрьме не сидит? — шепотом спросил Петька.

— Хе, — усмехнулся «зимогор», — не было и не будет. Он сам людей предательски на каторгу отправляет.

— Теперь в селе нету Проньки, — продолжал шептать Петька.

— Знаю, вместо ево Ванька-Опенок наушничает.

— А Котов не виноват…

— И то знаю, тюрьма все лучше судей знает, — уверил «зимогор».

Их дальнейшему разговору помешал вошедший сторож.

У ребят, не видавших настоящих арестантов, «зимогоры» вызывали большой интерес. Петька, не жалея красок, рассказывал о пожаре. Тут в полной мере можно было применить проверенную жизнью поговорку: «Врет, как очевидец».

Петька горевал об исчезновении Котова, о невозможности раскрыть преступление Прони, но это не мешало ему, пользуясь отлучками сторожа, показывать «зимогоров» ребятам за хлеб, за сало, за шаньги и калачи[57], за все, чем были богаты кладовые их матерей. Вся выручка поступала в пользу «зимогоров», и те даже старались казаться интереснее.