Тревожная весть пронеслась по селу — война! Поутру на крыльце волостного[28] правления загалдели мужики. Пробегая мимо, Петька остановился, прислушался и помчался домой. Он думал поразить всех новостью.

Он представлял себе грандиозную картину войны: идут ряды немцев, колышутся пики, из желтой травы выставляются черные головы в рогатых касках… Немцы тащат большую пушку…

Но, оказывается, дома без него всё знали. На кухне заливалась слезами Мотя. У нее тряслись тяжелые плечи и набок свернулась широченная юбка, та самая, из которой Петька не один раз мечтал сделать великолепный парус для целого пиратского корабля.

Никто не обращал внимания на Петьку, и дома оставаться было неинтересно. Повернувшись на пятке, Петька моментально оказался за дверями.

— Эй, эй, воюем! Ого-го-го-го! Война!

Петька кричал, свистел; над крапивной зарослью разносились его вопли, но никто не обращал на него внимания. Три мальчика на краю вытоптанной поскотины[29] охотились на сурков, раскапывая норки и карауля, не высунется ли наружу зверек. Пришлось к ним подбежать вплотную.

— Володька, мужиков на войну собирают.

— Зна-аю. Мой тятька нарочным с пакетом ускакал. На пакете сургучные печати, аллюр три креста и петушье перо[30]. Во!

Володька явно выхвалялся. Чтобы не отстать от товарища, Петька сказал:

— А наша Мотька плачет.

— Чего она, обиделась, что ли?

— Не знаю. Сопит и плачет, все через эту войну.

— Ну, а ты что?

— А я у волости на столбе бумагу видел. Я прочитал на ней все.

— Врешь, что прочитал!

— Лопни глаза — истинная правда.

— А при мне не прочитаешь.

— Побежим — прочитаю, а потом искупаемся.

— Айда! — крикнул Володька, и они пустились наперегонки.

На улице села, как всегда пустынной в этот час, за Петькино отсутствие ничего не изменилось. Он летел стремглав, и за ним из каждой дорожной ямы столбом поднималась пыль. Сонная, искусанная мухами лавочница, чихнув от пыли, захлопнула окно.

— Постой, — спохватился Володька на берегу реки, — а к волости мы не забежали?

— Ну, подумаешь! Потом почитаем. Я и забыл совсем.

После купанья Володька потащил Петьку к волости читать бумагу. Выбежав из проулка на улицу, друзья сразу убедились, что сильно отстали от жизни: больничные и береговые ребята разделились на две «шайки» и объявили друг другу войну. Оба лагеря считали себя русскими и пытались убедить противников, что те — немцы. Исчерпав запасы насмешек, «патриоты» готовы были перейти к рукопашной, когда неожиданно появились новые лица.

— Вы кто? — разом спросили с обеих сторон.

— Мы — новобранные рекрутá[31]! — нашелся ответить Петька.

— И мы новобранные рекрута, — сейчас же примазались больничные, но выбор был уже сделан, и Петька перешел к действиям.

— Вот мы сейчас покажем, какие вы новобранцы! Вали их, ребята! — кричал Петька, ведя в атаку береговую ораву.

Так «судьба» толкнула героя в «водоворот событий»: и сделала его «полководцем».

К вечеру село сильно изменилось: гуляли мобилизованные, словно бы они превратили свое горе в праздник. Шатались ватаги парней. У волостного правления одна за другой останавливались запыленные телеги. Парни сбивались толпой, окликали знакомых, «выхваляли ероев», и любая шутка вызывала напряженный, нервный смех.

Привезенных для явки вели в волость, а уже «забритые» шли дальше. Отчаянный гармонист Савка, известный на селе своей дерзостью, до отказа раздирая гармошку и широко разевая рот, во весь голос кричал частушки, а хор парней каждый раз подхватывал таким же криком припев:

Призванные мужики и парни были поголовно пьяны. Иных, полуживых от водки, «волоком» представляли в правление, а они бормотали: «Не сумлевайтесь, ежели за веру, царя, мы готовы». Девки сторонились разошедшихся парней. То и дело вспыхивали драки. Были избитые, раненые. Стражники отсиживались в волости, и старожилы-чалдоны[32], ожидая убитых, говорили друг другу:

— Смотри, паря[33], с этих жиганов[34] станется, не одного придется закапывать.

Даже ребятишки присмирели и не путались под ногами.

— Петя, изволь сидеть дома, — сказала мать, уходя к знакомой жене врача.

Строгий тон не допускал противоречия, и хотя обидно было сидеть дома в светлое время, — Петька не решился ослушаться.

Опухшая от слез Мотя на Петькин взгляд вела себя странно: она не ругалась за то, что он просит есть не вовремя, не навязывала лишней тарелки супу, не заметила, что он ест только второе. Не доев, Петька с куском в руке вышел в сени[35].

Чисто выскобленные ступени вели к открытой двери, рядом с которой в наружной стене было маленькое волоковое оконце без косяков[36].

По закатному небу носились стрижи. Больше ничего интересного не было видно из окошка. Петька хотел было сойти во двор, как вдруг хлопнула калитка и неприятно лязгнула щеколда. Во двор заскочил человек и притаился у ворот, прислушиваясь к шуму на улице. Потом чужой человек надвинул воротный засов на калитку, обернулся, и Петька чуть не заорал со страху, увидев вместо лица яркое кровавое пятно. Кровь текла из рассеченного темени, и парень прижимался спиной к воротам, дико озираясь кругом.

Это продолжалось одно мгновение. Топот и крики толпы раздавались совсем близко. Парень заметил Петьку, кинулся в открытые сени, закрыл двери на крюк и зашептал:

— Спрячь, убьют меня…

Петька хотел крикнуть маму, Мотю, но ни звука не мог выжать из себя. А лишь он сделал движение к дверям кухни, — парень проскочил вперед и оказался перед остолбеневшей Мотей.

Сам не зная почему, Петька с порога показал на крышку подполья и крикнул: «Темно!» Это было не то, что ему хотелось сказать, но как раз то, что нужно парню, и он исчез, словно провалился под пол.

Сильно и зло ударили в калитку. Ворота выгнулись, словно парус под ветром, треснул засов и левое полотнище рухнуло на землю.

Во двор, как стадо в тупик, ввалилась ревущая бешеная толпа. На пути ее оказался дом и сени с окошком, в которое выглядывал испуганный мальчик.

Перед Петькой мелькали кулаки, раскрывались широкие рты, что-то кричали, топали, свистели, но он, оглушенный, ничего не понимал.

— Это техников парнишка, — различил Петька голос Прони.

— Значит, фатера[37] эта Ивана Петровича? — спросил распоясанный парень, снимая руку с дверной скобы и готовый отойти прочь.

— Его!

— Эй, барчонок, давай нам хохла! Куда дел? Сказывай, а то дом раскатаем! — орал Проня.

— Ну, ты, Лихач, ты в нашу новобранную компанию не вяжись, — сказал парень без пояса. — А здóрово он тебя живоглотом окрестил. Правда ведь? За то ты на него и науськал, — засмеялся парень.

— А Проньку чего не берут? — крикнул гармонист Савка.

— Мы свое завсегда исполним. Придет наш черед… Мы завсегда в трудах и отечеству на пользу первые…

— Первые карманы набивать! — крикнули Проне в ответ.

— Ребята, сказывал я вам, что который убежал и хохлы за сельских людей деньги получили, он и утаил, — заговорил Проня, обернувшись к толпе.

— А вот мы Ивана Петровича спросим, — сказал распоясанный парень.

— Спроси, спроси, — бормотал Проня, бочком отодвигаясь прочь.

Он струхнул перед неожиданным оборотом дела и поторопился убраться.

В задних рядах продолжали кричать:

— Давай хохла!

— Гони Лихача!

Петька набрался смелости и сказал:

— Нет у нас того парня. Он огородами убежал…

— Врешь! Как нет? Сюда заскочил, сами видели!

— Тише! Не слыхать, чего парнишка говорит!

Парни шарили по двору, трясли двери, открыли хлев, заглядывали в окна дома. Кто-то ударил по стеклу.

— Эй, не тронь! — раздался тотчас предостерегающий крик, и на дворе стало как будто тише.

Петька ободрился и заявил:

— Убирайтесь отсюда все, а то отец выйдет и сплошь вас перестреляет. У нас народу много, — говорил Петька, решив: врать так уж врать.

А в кухне, перепуганная и полуживая от страха, Мотя ползала на коленях, тряпкой затирая кровяные пятна на полу. Она вздрагивала и прислушивалась к крикам на улице.

Внезапно стоящие у ворот начали беспокойно оглядываться и отходить прочь.

— Эй, ребята, — кричали они, — сюды народ бежит!

Неожиданная помощь осажденному Петьке пришла от пожилых бородатых односельчан.

Бекешев, сдававший Зулину квартиру, не решаясь в одиночку показаться толпе, побежал без шапки под окна соседей и кричал, что жиганы громят дом. Соседи, уважавшие Петькиного отца «за должность», решили «усовестить» парней, повыскакивали из домов с ружьями, стягами, дрекольем и двинулись к Зулиным.

Бородачи шли плотной стеной, и мобилизованные мирно отступили к «волости». Все отлично понимали, что, угони они свою жертву за село или бей тут же на улице, — никто и пальца не поднимет в защиту, но здесь вышла оказия: ворвались в чужой двор, сломали ворота, а ворота — это хозяйская собственность.

Спасители не интересовались человеком, которого отстояли, и разошлись по домам, оставив Бекешева хлопотать у сломанных ворот. Тот повозился немного, потом ожесточенно плюнул на полотнище и ушел.

Парень не откликался и не вылезал из подполья.

— Петенька, уж не умер ли он там? — заволновалась Мотя. Она зажгла свечу, но лезть в яму боялась.

— Эх ты, трусиха! Там, смотри, еще мыши бегают, — сказал Петька и полез первым, хотя было страшно спускаться по скрипучим ступеням в темное подполье.

Парень сидел скрючившись под лестницей. Только ковш холодной воды привел его в чувство.

Он схватил Петьку за руку и тревожно взглянул ему в глаза.

— Ушли, — сказала Мотя, наклонясь над люком.

— Ну, вылезай! — добавил деланно грубым голосом Петька.

Теперь его уже не страшило лицо, покрытое запекшейся кровью. Он даже помог парню подняться и вылезти наружу.

Раненому Мотя умыла лицо и замотала голову тряпкой. Умытый, он превратился в обыкновенного, низкорослого парня со щербинами от оспы.

— Ну, спасибо, Петька, ты меня спас; кабы я тебя не увидел — не знал бы, куда деться. Ополоумел я тогда, — сказал он.

— Ты с Украины? — спросил Петька.

— Нет, обыкновенный сибирский, — ответил парень.

— За что они тебя? — спросила Мотя.

— А за что, — ответил парень, — известно за зря… Зачали спорить, а о чем, — это плохо помню: выпимши был… Теперь вроде как и не пил… Вот только гад Пронька натравил парней на меня. Известно, его отец Авдеич с дорожным подрядчиком в компании. Людей обсчитывают почем зря, а свое воровство Пронька на меня перекинул. Видно, я сюда потому побежал, что у кого, как не у Ивана Петровича спасения искать. Он подрядчикову руку не держит и многое ихнее воровство открыл. Где рабочих обсчитали, — заставляет платить. А подрядчик жалобится, что приемный техник рабочих на бунт ставит.

— Ты переселенец? — допытывался Петька.

— Никакой я не переселенец, а Рубцов Никешка с Рубцовской заимки. Мы с ермаковских времен старожилы. Не сельский я, вот и убивают. А если бы и переселенец! Так разве убивать надо? Переселенцы еще лучше нашего работают… Налетели, как на собаку чужой стаи… Нового кобеля у меня так же на заимке собаки порвали… Озверел с горя народ!

— Как это порвали собаку? Это которую Оводом зовут?.. — спросил Петька.

— Белко зовется та собака, — начал парень и, морщась, схватился за бок: — Ой! Что это?

Расковыряв дыру в ватном пиджаке, он достал из ваты запутавшуюся там свинцовую пулю.

— Это когда гнались, в меня из револьвера стрелили! — объяснил Рубцов приглянувшейся ему Моте.

Ему оставалось благодарить судьбу за то, что у стрелявшего был только слабый револьвер «бульдожка»[38].

— Отдай мне пулю, — пристал Петька.

— На! Там для нас еще приготовлено, — усмехнулся Рубцов, и Петька получил в руки неоценимое сокровище: настоящую пулю, чуть не убившую человека в первый день войны. Эта пуля по своей исключительной ценности казалась дороже бриллианта.

Так «христолюбивое» воинство сгоняли на войну. С дикими песнями, с драками, руганью шли «решенные» головушки.

Петьке теперь было о чем рассказать. Ребята не особенно верили, что каким-то чудесным лекарством парню прилепили обратно половину головы, срубленную лопатой, но пуля была неоспоримым доказательством, да и сломанный засов Петьке удалось поместить в сарай, и эти «музейные экспонаты» каждый раз помогали ему убедить недоверчивых.