Петька привык получать от отца то записную книжку, то карандаш, то колокольчик, то кучку красивых камней или другую какую-нибудь мелочь, привезенную с дорожного строительства. Отец будил его утром, заставлял одеться, умыться и, пряча руки за спиной, предлагал угадать, что ему приготовлено.

На этот раз руки у отца были пусты. Петьке пришлось даже причесаться, и только тогда отец послал его в сени.

— Там нет ничего! — крикнул Петька, вбегая обратно.

— Как нет? — встревожился отец. — А велосипед?

— Так это мне велосипед?

В сенях стоял настоящий двухколесный велосипед с блестящими спицами, никелированным рулем, с красной резиновой грушей-гудком.

Окруженный восхищенными ребятами, Петька начал свое обучение. «Машина», как необъезженный конь, кидалась из стороны в сторону, главным образом туда, где труднее всего было проехать. Одновременно нужно было делать тысячу дел: крутить педали, направлять виляющий руль и думать, как это выглядит со стороны.

От такого напряжения Петьку прошибал пот. Отец посадил его на седло, разок провел велосипед, поддерживая руль, и сказал:

— Учись сам. Самостоятельность — самое ценное качество человека.

Потом отец присел на крыльцо, протер очки в серебряной оправе и стал наблюдать, издали подавая советы.

Покурив, отец опять уехал на свое дорожное строительство.

Прокладывался ли новый тракт или ремонтировались старые дороги, Иван Петрович устраивал семью в ближайшем селе и по своим обязанностям дорожного техника исчезал из дому. Приезжал усталый, серый от пыли, проводил в семье вечер, утром спешил в дорогу и опять не показывался домой неделю.

Володька с завистью смотрел, как Петька «ломался»: с велосипедом; ему казалось — разреши только Петька — он сразу вскочил бы и поехал, но Петька не выпускал руля из рук, снова садился, снова ехал и снова падал, да так, что Володька вздыхал, не зная, кого больше жалеть: Петьку или велосипед.

Самым трудным было сесть на велосипед, пока он не свалился. Иногда это удавалось, но все равно через три шага велосипед оказывался на боку.

У велосипеда не было свободного хода, и садиться с педали было невозможно, а садясь с подножки у заднего колеса, Петька летел на землю с треском. Пробовал Петька использовать приступок крыльца; он закидывал ногу на седло, другой отталкивался, старался поймать мелькающие педали, но они били по босым ступням. Петька смешно отдергивал ноги, велосипед терял скорость и валился.

Наконец удалось изобрести новый способ: Петька бежал рядом с велосипедом, держась за руль, и, набрав скорость, с размаху прыгал на седло. Остальное зависело от удачи. Если не попадалась корова, столб или дом, — Петька ехал до первого забора или канавы.

Постепенно Петька стал освобождаться от роковой магнитной силы, притягивающей «самокат» ко всему, что оказывалось на пути.

Он мечтал, как вылетит на дорогу, сверкая спицами, покатит навстречу отцу и проводит его до дому, все время обгоняя и кружась вокруг лошадей.

Ожидая отца, Петька с утра поставил велосипед у открытой калитки. Он поминутно выбегал на улицу и смотрел на пустую дорогу.

Медленно тянулся день, начался вечер. Чем темнее становились сумерки, тем обиднее было на душе за напрасные приготовления. Вот в доме зажгли огонь, стало свежо, сделался заметным лунный свет, а Петька все не уходил от ворот. Но вышла мать и неумолимо приказала закрыть калитку и убрать велосипед.

Мотя с лесенкой обходила вокруг дома и закрывала оконные ставни на ночь. Скрипели дощатые створки, звенело железо накладок и болтов. Когда Мотя с улицы просовывала болт через дыру в косяке, мать вставляла железную чеку в отверстие на конце болта. Она с огнем ушла в соседнюю комнату, потом дальше, потом в кухню. Петька остался сидеть у стола. Стало темно, и лунный свет, проникая через щели в ставнях, лег полосками на полу. Темнота и одиночество дополняли обиду за проведенный бесполезно день.

«Вот так и умру с голоду, так и буду сидеть, и с места не сойду», — думал Петька, прислушиваясь к тому, как урчит в животе.

— Ешь, — сказала мать, принеся с кухни ужин.

Петька заупрямился было, но потом как-то незаметно для себя съел котлетку, выпил молоко и не спорил, когда мать отослала спать.

Отец приехал ночью, когда Петька во сне летел на велосипеде по воздуху. Отец быстро уснул, а мать услышала шорох у окна: кто-то бродил вокруг дома, пробуя открыть ставни. Она с трудом разбудила Ивана Петровича.

В накинутом пальто, с браунингом[39] в руке, он переходил от окна к окну и дошел до кухни. Луна ярко освещала дом, и в кухню проникали иголки лунного света. Под неплотный ставень грабитель снизу просунул здоровенную руку и пытался оторвать доски.

— Однако нахальные людишки! Ты не бойся, Вера, — предупредил Иван Петрович, поднимая пистолет. Но, покачав головой, он опустил оружие: — Выстрелишь в руку, а убьешь негодяя наповал.

В это время грабитель убрал руку.

Иван Петрович вышел в сени. У самого окошечка слышался шепот сговаривающихся людей.

— Давай двери ломать. Его самого-то нет, одни бабы да мальчишка дома, — говорил человек удивительно спокойным голосом, покашливая и отхаркиваясь.

— Боязно, Пронька: кричать будут; как бы не услыхали соседи. А то сама еще начнет стрелять.

— Ну, паря, кто тут услышит?

— Залезем, а пожива-то мала, — проговорил и выжидающе замолчал первый.

— Ничего, тебе хватит, а мне глянется гнездо это разорить.

Не дожидаясь больше, Иван Петрович выстрелил из окошка поверх голов бандитов, а потом еще два раза вдогонку.

Утром у Петьки не было конца огорчениям: проспать такое событие! Ждать целый день отца и проспать не только его приезд, но и грабителей, нет, это несправедливо. Как будто это пустяк, как будто воры лезут каждый день!

— Разве я вам сделал что-нибудь плохого? Слушаешься, слушаешься, и вот — жалко разбудить! Я бы этого Проньку поймал, — под конец похвастался Петька.

— Теперь поймай, — подзадоривал отец.

— И поймаю! Я его знаю.

— Где ты его найдешь? И мало ли кого зовут Проней!

Хотя Петька безобразно проспал, но ребятам многое можно было рассказать о событиях в их доме. По словам Петьки, разбойники всю ночь ходили вокруг дома и огромными кинжалами кололи ставни, пока им с отцом не надоело и они не начали стрелять. Разбойники убежали, унося с собой убитых и раненых. Доказательства и на этот раз были у Петьки в руках: три пустых гильзы от казенного браунинга.

Новый день удался спокойный и теплый. Не упуская случая щегольнуть своими успехами, Петька попросил отца посмотреть, как он прокатит мимо дома. Отец согласился, и все вышли к воротам.

Отъехав подальше, Петька решил разогнаться и пролететь мимо, «скрываясь из вида». Первая часть замысла прошла довольно удачно. Совсем близко от дома случилось то, чего никто не мог предвидеть: от соседей выскочил большой лохматый пес и молча пустился вдогонку. Петька, торжествуя, развивал скорость, со всех сил нажимал на педали. Только он распрямился в седле, собираясь помахать рукой домашним, как пес разразился лаем и у самой ноги Петька увидел оскаленные зубы.

Наш герой растерялся. В тот миг, когда перед ним все сверкало в лучах победы, как велосипедные спицы в колесе, презренный пес — такое ничтожество — разрушил все. Взглянув на собаку, Петька вильнул рулем… Не смеялась только испуганная мать.

Одновременно с падением Петьки остановился пес. Он оторопело посмотрел на упавшего, потом закрутил для солидности хвост, не спеша отбежал к забору и отметил победу. Однако он все же был смущен и, может быть, вспоминая меткость камней, пущенных поверженным героем, поспешил незаметно убраться в подворотню.

Этот случай уменьшил интерес к велосипеду, и Петька говорил:

— Зачем он мне, раз больше ни у кого велосипедов нет? Чего я буду один ездить? Вот если бы гоняться наперегонки!

В ожидании того времени, когда все ребята приобретут велосипеды, Петька принялся учить желающих, и это называлось «школой верховой езды на машине». Школа готовила самокатчиков для фронта.

Налетая на заборы, сваливаясь в канавы, ребята быстро искалечили самокат. Переднее колесо выгнулось восьмеркой и перестало вращаться. Выскочившие спицы нелепо торчали в разные стороны. Велосипед потерял свой блеск, стал неуклюжим и малоподвижным. «Школу» пришлось закрыть. Петька, собравшись чинить велосипед, разобрал его; оттуда высыпались какие-то шарики, и часть их провалилась в щель под пол. Дробью заменить шарики оказалось невозможным.

Осмотрев велосипед, отец сказал:

— Ну и пусть полежит. Оказывается, я поспешил с этим подарком, хотя купил его не по доброй воле, а навязал мне его за двойную цену жандармский Манилов со станции, который откуда-то «имеет счастие» знать нашего сына.

— Тебя опять вызывали жандармы? — заволновалась мать.

— Успокойся. Да ты и не угадаешь, зачем он вызывал меня.

— Зачем?

— Жандарм посвятил меня в указания из столицы «о нежелательности возбуждать недовольства среди широких слоев населения». Я ему напомнил о своем стремлении предупредить возникновение таких недовольств, он со мною согласился. Вот какое влияние оказывает война с первых дней на умы верхушки… Расстались мы по-хорошему…

— А велосипед-то продал, — усмехнулась мать.

— И его жена участвовала в продаже. Кстати, она поинтересовалась, хорошо ли Ляревич нарисовал портрет Петьки. Какой портрет?

— Откуда они все знают?.. Я хотела тебе сделать сюрприз… Неприятная проницательность…

— Ничего, ничего, забудь о жандарме. Он в разговор жены даже ввернул фразу, что ему дела нет до того, — кто ходит к Ляревичу или заезжает по пути из одного селения в другое… Понимаешь, намек!

— Наживешь ты беду, — вздохнула мать.

— Нужно помочь, раз люди лишены возможности переписываться и не видят свежих книг. Ничего, нам ведь Сибирь не чужая, а дальше не сошлешь…

На следующую ночь опять раздался стук в ставень. Отец выходил и уже возвращался из сеней, когда Петька проснулся, вскочил и встретил отца вопросом:

— Опять бандиты?

— Нет, жандармы, — ответил отец Петьке и обратился к матери: — Вера, оденься, обыск будет.

— Извиняюсь за вторжение, — произнес жандарм, заглядывая в спальную. — По долгу службы и указаниям свыше разрешите в присутствии понятых осмотреть.

Жандарм улыбался, сверкая золотыми зубами. Вытянувшись стоял полицейский чин, за ним маячили староста и глядящий в пол старик, в котором Петька узнал отца Прони, Авдеича.

— Не стесняйтесь в выражениях. Вы хотите произвести обыск, как я понимаю. На основании чрезвычайных законов империи вы можете не иметь ордер, я его и не спрашиваю…

— Прошу предъявить имеющуюся у вас литературу и личные бумаги, — потребовал жандарм, слегка порозовев и усаживаясь под зажженной лампой.

— У меня нет ничего предосудительного, что можно было бы предъявить, — ответил отец.

— Нет? Тогда в силу инструкции и указаний вынужден произвести детальный осмотр.

Жандармы перетрясли все. Когда добрались до кладовки, жандарм обратил внимание на искалеченный велосипед. Интересуясь, он прощупал спущенные шины, посмотрел в сумочке для инструментов, заглянул даже под седло. Не найдя ничего и как бы огорченный осмотром, он произнес:

— Ай-ай! Как молодой человек искалечил ценную вещь!

Обыск утомил Петьку, и, когда жандармы проверили мамину постель, он ухитрился крепко заснуть, свернувшись на скомканных простынях и матраце. Так он проспал конец обыска и уход отца.

Видавший виды и почти разваливающийся на части письменный стол отца был опустошен, но жандарм вновь спросил, нет ли еще бумаг и книг. Получив отрицательный ответ, жандармы продолжали искать. Они щупали тумбы (нет ли двойных стенок), смотрели за выдвинутыми ящиками и под тумбами искали двойное дно. Потом полицейский чин приподнял верхнюю часть стола вместе со столешницей и ящиками, и на тумбочке обнаружил засунутую туда книгу.

Это была обыкновенная первая часть грамматики, которую Петька спрятал, чтобы не заниматься, ссылаясь на пропажу книги.

— Что это и почему не в надлежащем месте? — спросил жандарм, показывая книгу.

— По этому поводу не могу дать объяснения, — ответил Иван Петрович, взглянув в сторону спящего Петьки.

— Все ж таки зачем утаена книга? Зачем вы ее скрывали? — допытывался жандарм. — Вынужден пригласить вас с собою для дачи объяснений и дальнейшего оформления делопроизводства. Это не моя воля, вот ордер, — добавил он, как бы извиняясь перед Иваном Петровичем.

Книжку жандарм забрал «для приобщения к делу». Он хотел детальным обследованием установить, не является ли книжка условным кодом для тайной переписки и не таят ли угрозы «колебания престолу» подчеркнутые Петькой строчки грамматики и нарисованные рожи. Иван Петрович и без того не сомневался ни минуты, что его «пригласят». Ему было жаль будить Петьку, и он ушел, не попрощавшись с ним. Отец догадывался, что подкуп и вздорные доносы подрядчика имели успех, но за себя он был спокоен: интересы рабочих он защищал совершенно открыто, а его связь с политическими ссыльными никем не была установлена.

Иван Петрович думал, — как это хорошо, что жандарм забрал грамматику: чем больше будет наплетено вздора, тем легче доказать неосновательность подозрений. «Если цепляются за пустяк, — значит, нет серьезных доказательств», — заключил он и повеселел.