Жители с нетерпением ждали вступления в город частей Красной Армии и готовились к торжественной встрече. На реке поставили триумфальные ворота, поперек улиц протянули хвойные гирлянды, дома украсили флагами; на главной улице скульпторы высекли из глыб голубого льда фигуры Рабочего и Свободы[210]. Все выглядело очень нарядно, празднично, но приход армии задерживался.

Начало пригревать солнце. Закапало с крыш. Над статуями сделали защитные балдахины из красного шелка, и они стали еще красивее.

Приготовления к встрече подогревали воображение горожан. Говорили самые нелепые вещи, верили им и сами потом себе удивлялись.

— Петька, ты слышал: десять тысяч пирожков напекли! Они черствеют, и, говорят, что их будут раздавать школьникам.

— Вот здорово! Надо в школу идти… Только врешь ты! — восклицал Петька, давно мечтающий поесть досыта.

После стольких ожиданий торжественного вступления войск в город со знаменами и громом оркестров Петька чуть не пропустил этот момент. Он спохватился, увидев на боковой улочке тощих лошадей, с трудом волочащих сани во двор. Измученные переходами люди шлепали сырыми валенками по раскисшей и почерневшей дороге.

Издали доносились звуки оркестра, и Петька бросился на главную улицу, где проходили колонны подтянутых красноармейцев и куда все собрались встречать армию.

Голова колонны со знаменами прошла вперед, и Петька не рискнул догонять ее, да и не пробраться было по запруженной народом улице.

Встречая каждую новую роту, люди вновь и вновь кричали «ура». Радостное волнение передавалось по улице из конца в конец. Прошла пехота, проехали конники, провезли пушки, — прошли все войска, а по боковым улицам еще тянулся хвост не участвовавшего в параде обоза.

«Наверное, и к нам приехали», — подумал Петька и побежал к дому. Въезжали подводы во двор к Генке, и Петька, не спуская глаз с пулемета, стоящего на возу, пошел следом за ними.

Хозяйки приветливо встречали бойцов, грели самовары и зазывали пить чай. Красноармейцы, радуясь отдыху, быстро выпрягли лошадей, разошлись по квартирам, и у саней никого не осталось.

Пулемет закрыли брезентом, но зато внимание ребят привлек железный ящик с патронами, насыпанными как попало.

— Дяденька, можно взять патрон? — спросил Генка у красноармейца, выскочившего на крыльцо.

Тот, торопясь во флигель и перескакивая через лужи, неопределенно махнул рукой.

— Можно, — решил Генка, истолковав широкий жест красноармейца в свою пользу.

Если можно взять один патрон, почему нельзя — два? Если берет один человек, — как не взять остальным? Чем они хуже других? Произошло то, что должно было произойти: ребята накинулись на коробку, и вскоре у каждого оказалось по горсти патронов.

Все ребята — и Генка, и двое мальчишек из второго флигеля, и Колька, и Филька — уселись на крылечко перед парадной дверью. Зашел спор, — какой порох в патронах: черный или зеленый, квадратиками или круглыми палочками, тонкими, как наломанные иголки.

Петька взял у Генки один патрон, покрутил его в руках и неожиданно легко вынул пулю. Из патрона посыпались желтые пластинки пороха. Не прошло и пяти минут, как ребята разрядили свои патроны, а порох высыпали в кучки.

Порох у всех был пластинчатым. И кучки оказались одинаковыми, и это снова оказалось не так интересно. Петька провел пальцем дорожки от кучки к кучке.

— Я подожгу, — сказал он и, чиркнув спичкой сунул ее в порох.

Длинное пламя взлетело столбиком кверху, огонь по дорожкам из пороховых чешуек перескочил к другим кучкам, и на крыльце запылал фейерверк.

Продолжалось зрелище секунды, но в это время в ворота вошел военный, одетый в полушубок. Он понял, что тут происходит; в глазах его мелькнула усмешка, но он скрыл ее и строго окликнул:

— Это что творится!?

Ребята растерянно топтались на месте, а военный продолжал:

— Нам дорог каждый патрон. Мы прошли тысячи селений и городов, и если бы в каждом городе, в каждом доме мальчики жгли наши патроны, то чем бы мы воевали! Подумайте-ка сами. Такие мальчики действуют на руку врагам: они обезоруживают армию.

Ребята прогудели что-то невнятное: «Мы… немножечко… больше не будем».

— Я верю вам и надеюсь, что в будущем вы окажете услугу нашей армии, — сказал комиссар и вошел в дом.

Петьке было неловко от выговора комиссара. Уж лучше бы он кричал или наругал бы, как самых последних мальчишек. На этом бы и делу конец, а то так наговорил, что и сейчас еще уши горят.

В руках Петька держал ненужную пулю, а «фейерверк» даже не обуглил доски крыльца, а лишь слегка их подрумянил.

— Эх вы, тоже товарищи! — сказал красноармеец, выходя из дому.

Он был красен и, как видно, получил от комиссара хороший выговор.

Больше он не сказал ни слова и унес коробку с патронами.

— А что же делается у нас на дворе? — спохватился Петька.

В доме расположились красноармейцы. Мать вскипятила самовар и наставила полный стол всякой посуды.

Петька остановился у порога и с любопытством оглядел сидящих в кухне людей.

— Мальчик, тебе кого? — спросил один из них.

— Я здесь живу, — ответил Петька.

— Пожалуй, он сам может спросить — чего тебе здесь нужно, — сказал со смехом молодой, румяный боец, и все засмеялись.

— А, значит, хозяин ты. Вот мы к тебе в гости… Меня Николаем зовут, — представился первый красноармеец. — Садись с нами чай пить. Ты не бойся.

— Я не боюсь, да у меня хлеба нет, чтобы чай распивать.

— А ты садись, мы дадим…

— Да, дадите! У самих, наверное, нечего есть. Вы лучше скажите, — у вас там на подводах не остались патроны неприбранные?

Красноармейцы переглянулись: как не быть патронам? На то и армия.

— Вы лучше их приберите, а то мальчишки растаскают. Наши не тронут, а чужие могут… Сейчас одни чудаки по ошибке сколько пороху сожгли…

— Какого пороху?

— А на соседнем дворе из патронов высыпали.

— Это неладно…

— Знаю, что нехорошо. Комиссар уже ругался. Сказал, что воевать нечем, так я за порох ему другое отдам.

Петька, провожаемый глазами красноармейцев, прошел в свою комнатушку и залез в тайник под кроватью.

Он вынес гранаты-бутылки и сказал:

— Вот возьмите. Одну вам отдам, а другую отнесу комиссару.

— Петя! — воскликнула мать, с испугом отступая от него.

— Ничего, Петя, мы сами отнесем твой подарок комиссару. Ты скажи, — где ты их взял?

— Я нашел за рекой, когда каппелевцев гнали. Красноармеец Николай взял гранаты так осторожно, будто они были сделаны из хрупкого стекла, и внимательно осмотрел их.

— Все в порядке: запал на месте, — сказал он товарищам, — только сдерни кольцо и бросай.

— Как же, Петя, ты не боялся, что они тебя взорвут? Ты ведь не знаешь, как с ними обращаться.

— Конечно, знаю. Я кольцо не снимал.

— Ты что, рыбу глушить собрался? Так не оглушишь гранатой ничего, — сказал Николай.

— Ну, глушить! Тоже скажете! Я на белочехов припасал. Да. Когда страшно было ходить ночью, — одну с собой носил. А вот как кошевников приспело ловить, так и не было гранаты. Я бы бросил…

— Видал таких?..

— Да-а, — откликнулось несколько голосов.

— Боже, боже мой! — говорила мать. — Но ведь ты мог погибнуть.

— Ничего, не погиб. Я как стукнул Мизгиря по башке, так и не лезет больше.

— Еще что у тебя есть?

— Все тут.

— Ну и молодец ты, Петя. Они нам пригодятся.

Красноармейцы жили на кухне; они подкармливали Петьку, а он старался им услужить: заплетал гривы лошадям и гонял их на водопой.

Голодные лошади грызли доски на заборах, оглобли саней — вообще все, к чему были привязаны. Их было жалко до слез. Петька гладил тянущиеся к нему морды и предлагал:

— Я хотя старой соломы принесу.

Николай вздыхал и объяснял:

— Видишь, шибко мы шли, не успевают за нами подвозить фураж… часто самим нечего есть… Одним словом, обездорожели мы, парень, обозы наши отстали, а у жителей мы ничего не берем.

— Так это не у жителей! — воскликнул Петька и повел Николая по закоулкам брошенных казарм, где была солома.

С приходом Красной Армии горожане вздохнули свободнее. Когда в каждом доме бойцы, улицы наводнены военными, — и вечером можно выйти из дому, не рискуя попасть в лапы бандитов.

Облегчилась работа ЧК и уголовного розыска: с помощью регулярных частей много было задержано преступников и подозрительных типов. Уцелевшие бандиты притаились, запрятались в щели и, пожалуй, помышляли только о том, чтобы удрать из города.

Рабочая дружина самообороны была освобождена от казарменного положения и распущена по домам. Вернулся отец Королька и готовился переезжать из подвала в новую квартиру. Королек целиком был поглощен домашними хлопотами, а к Петьке вернулась забота о старом незаконченном деле.

— Проньке в городе опасно жить, и он удерет отсюда. Как наступит тепло, скроется в лесу и еще к белым сумеет проползти, — говорил Петька Корольку.

— Удерет, если уже не удрал. Скорее лови! — посмеивался Королек над Петькой.

— А вот и буду ловить!

Петька действительно много тратил времени на поиски Прони и старался чаще бывать возле церковного дома, проходил мимо дома тети Фени, где когда-то нашел приют убитый недавно кошевник; Петька поднимался даже в гору, к хижине древней кривой старухи.

Постепенно Петька понял, что Пронька едва ли рискнет показаться в тех домах, где раньше были обнаружены его следы. Он нашел себе новое пристанище или действительно удрал из города. Искать его надо было в других местах. Но где? Этого Петьке никто не мог сказать.

Пробегая мимо дома Полканова, Петька увидел наглухо закрытые ворота, тогда как в других домах они были распахнуты настежь, и подумал, что тут, наверное, не расположились постоем красноармейцы.

«Почему это так?» — спросил себя Петька, замедлив шаги. На его вопрос ответила бумажка, прикрепленная к калитке. Там он прочитал одно слово: «Тиф».

«Значит, здесь больные и сюда никто не ходит», — решил Петька.

Он перешел на другую сторону и задержался, оглядываясь на дом Полканова.

В этой короткой и малолюдной улочке прохожие были редки, и потому показавшийся человек сразу обратил на себя внимание Петьки. К своему дому торопливо подходил Полканов. Он горбился, словно стараясь стать незаметнее, и часто-часто крестился мелкими крестиками, будто что-то отряхивал с отворота лисьей шубы. Едва Полканов скрылся в воротах, на улице показался второй человек. Походка и фигура его тоже были знакомы. Это был Пронька, без бороды еще больше похожий на Проньку, известного по селу.

Петька вздрогнул и чуть не закричал. Он хотел было бежать и звать людей на помощь, и с трудом удержался, чтобы не выкинуть какую-нибудь глупость и не привлечь к себе внимание. Он медленно уходил по улице, украдкой бросая взгляды на Проньку.

Пронька поравнялся с домом Полканова, оглянулся на спину «не заметившего его мальчишки» и нырнул в калитку.

С большим трудом Петька сделал несколько шагов до угла (Пронька мог еще наблюдать за ним), но лишь только завернул за угол, сорвался с места.

Он бежал так, как редко бегал, как бежал от пуль во время переворота, как удирал от сыщика Ягодкина. Казалось, что ноги опять работают вхолостую, лишь отделяя его от земли, но не перенося вперед.

Петька выскочил на главную улицу и подумал, что до ЧК ему еще очень далеко. Тут он увидел освещенные окна Совета и мгновенно вспомнил о Ляревиче. Перебежав через небольшую площадь, он рванул на себя тяжелую дубовую дверь. Проскочив мимо какого-то дежурного, он пулей пролетел по лестнице во второй этаж.

— Где Ляревич? — крикнул он, перепугав пожилую женщину-секретаря. Он увидел на белых дверях картонку с надписью — «Предсовета» — и хотел было ворваться туда, но его схватил подоспевший дежурный.

Петька извивался в руках дежурного и, возбуждая любопытство окружающих людей, твердил, что ему нужно видеть Ляревича по тайному делу.

— Зайди-ка сюда, паренек, — сказал дежурный и втолкнул Петьку в одну из комнат, двери которой выходили в приемную.

Изумленный Петька увидел перед собою Панко.

Панко разговаривал по телефону.

— Что скажешь? — спросил Панко, зажав трубку рукою.

— Да вот проскочил и требует Ляревича, — начал было дежурный.

— Позвони скорее Рубцову, я Проньку нашел! — крикнул Петька.

— Идите, — сказал Панко дежурному, и тот вышел.

Панко расспросил Петьку, вызвал какой-то номер и сообщил адрес Полканова.

— Может быть, он только ходит через двор Полканова, там заборы низкие, косые… Надо соседние дома захватить, — волновался Петька.

— Ладно, — сказал Панко. Он заставил Петьку еще немного посидеть и потом велел идти домой, никому ни слова не говорить и, само собой, не соваться сегодня к дому Полканова.

Дня через три Петька рискнул пройти мимо Полканова и увидел, что по-прежнему ворота наглухо закрыты, даже сохранилась бумажка на калитке с единственным словом «тиф». Лишь позднее он узнал, что после ночной облавы в доме Полканова была устроена засада и вместе с Пронькой был пойман золотозубый ротмистр и раскрыта тайная контрреволюционная организация.

Вскоре состоялся суд над Пронькой и ротмистром. Их расстреляли. На суде Пронька признался в убийстве Кирилла.

Петька вздохнул с облегчением.

— Вот вернется Котов, и все будут знать, что он не виноват.

Красная Армия недолго задержалась в городе и, несмотря на весеннюю распутицу, двинулась дальше. Ей предстояло дойти до Байкала, до границы буферного государства[211], созданного, чтобы иметь передышку и избежать немедленной войны с Японией, имевшей на Дальнем Востоке сто двадцать тысяч войска.