Галя пришла в клуб, и все объяснилось очень просто. Сюда она не ходила, пока Люся Веселова не рассказала ей, что Гинда наговорила совершеннейшую чепуху. Но, кроме того, она была очень занята, так как, помимо школьных уроков, занималась музыкой, а это отнимало много времени. И еще она помогала маме по дому.

Когда захочешь, все же находятся свободные часы, и Петька с Галей вновь начали встречаться на катке. Она очень любила кататься на коньках и каталась хорошо. Когда Галя ходила к учительнице музыки, Петька приноровился встречать ее после занятий и провожал до дому. Эту прогулку он любил больше всего: на катке был шум и суета, по дороге к учительнице Галя всегда торопилась, а на обратном пути можно было поболтать лишние пять минут.

Напоминания о Гинде часто омрачали эти прогулки. О если бы Гинда была мальчишкой! Он окоротил бы ей язык и отплатил бы за все, а тут ему только приходилось оправдываться и применять все усилия к тому, чтобы перевести разговор на другую тему.

— Правда, Петя, что у вас есть гранаты и вы одну швырнули к студенту медику, Гуленьке, кажется, и взяли у него кровать и стол? — спрашивала Галя.

И Петьку охватывал жар. Проклиная «гуленьку» и Гинду, подслушавшую его разговор с Корольком и по-своему перевравшую историю, Петька радовался одному, — на улице при плохом освещении не так заметно было, насколько он покраснел. Он спешил заговорить о будущем годе, когда они с Галей перейдут в школу второй ступени и вместе будут ходить домой, тогда никто не будет рассказывать небылицы о нем.

Петька рассказывал о своей жизни в селе, хвалил Володьку, Королька и других ребят. Поминал о зародившейся комсомольской ячейке, похвастался уроками Дикобраза и сразу спохватился, что на учкоме постановили не употреблять прозвищ.

Пробило восемь. Галя должна была уже закончить урок и выйти от учительницы музыки. Петька ждал ее и прошел мимо дома два раза.

Сквозь облака светила луна; иногда ее лучи становились ярче, и на отлогом спуске безлюдной улицы сиял снег. Дома стояли наглухо закрытые ставнями, словно забаррикадированные на ночь. Достучаться в такой час можно было только в хорошо знакомый дом, где тебя узнают по голосу. Даже днем жители держали двери своих квартир на запоре, а ранним вечером закрывали ставни на болты, ворота — на засовы, а если есть собаки, — спускали собак.

Прошел военный. Держа руку в кармане, он внимательно оглядел Петьку. Наконец-то звякнул железный крюк на двери, и Галя с учительницей заговорили на крыльце. Прощаясь, они простояли еще полминутки.

Петька медленно пошел следом за военным. Тот удалялся все дальше и дальше, а Галя уж очень что-то заговорилась с учительницей. Она должна была давно догнать Петьку.

Вдруг будто кто-то негромко вскрикнул. Послышался шум, Петька обернулся и увидел, как прямо на него в бешеной скачке несется тройка коней. Что-то зловещее было в этой дикой молчаливой езде, без колокольчиков и бубенцов.

«Гали нет! Кошевники», — мгновенно сообразил Петька и бросился наперерез лошадям. В руках у него оказались спички; он чиркнул целым пучком, поджег коробку и запустил огнем в морду кореннику.

Кони шарахнулись и налетели на забор, в Петьку кто-то выстрелил из кошевой. Он упал и завопил:

— Кошевники! Кошевники! Стой! Держи! Кошевники!

Кошевка выправилась и вновь понеслась. Петька невредимый вскочил на ноги и побежал ей вслед.

Кошевники уходили молчком, а Петька продолжал бежать и кричал.

Кошевка пронеслась мимо военного; тот услышал Петькины вопли, выхватил наган и открыл стрельбу. Из кошевки отвечали, выпуская по целой обойме.

Военный и Петька продолжали с криками бежать по улице, а кошевники, отстреливаясь, уносились все дальше и дальше. Они могли бы скрыться, но из боковой улицы прискакал конный патруль, привлеченный стрельбой. Кошевники, не останавливаясь, обстреляли красноармейцев. Красноармейцы вскинули винтовки и первым залпом сбили лошадей. Кошевая остановилась.

Если бы Петька не напугал лошадей, кошевую никогда бы не догнали.

Три темных фигуры, стреляя на ходу, бросились к церковному дому. Один из бандитов после первых выстрелов свалился на дороге. Двое других скрылись на кладбище.

Между сломанных оглобель бились подстреленный коренник и левая пристяжная, другая пристяжная оборвала постромки и пятилась, храпя и натягивая повод. На кладбище слышались выстрелы.

Петька подбежал к саням.

— Пусто!

Военный подошел к бьющемуся коренному и пристрелил его. От выстрела шарахнулась пристяжная, оборвала повод и понеслась галопом по улице.

— Проследи, куда лошадь побежала, — может, на квартиру приведет, — крикнул военный верховому красноармейцу, и тот поскакал вдогонку.

— Где же Галя? Галя где?

— Какая Галя!

— Да ведь Галю поймали эти!

Кошевка казалась пустой, но на дне под попоной они нашли Галю.

Она вся была опутана арканом. Но петля аркана попала ей не на шею, а скользнула ниже и захлестнула предплечье.

Петька разрезал петли аркана.

— Девочка жива, она в обмороке. Будет ли здорова, — не знаю. Такой испуг тоже надо пережить. Если бы не перестрелка, — бандиты уже сняли бы с нее шубку, а самое спустили бы в прорубь, — сказал военный.

— Галя! Галя! — вопил Петька, а военный морщился и уговаривал:

— Она придет в себя, очнется. Только не кричи ты. Она в обмороке.

— У-у, гадина! — плюнул Петька в сторону бандита.

Убитый бандит валялся на снегу, лицом вверх. Из откинутой руки его выскользнул больших размеров пистолет «кольт».

Вглядевшись, Петька узнал румяного парня, продававшего Проньке лошадь на дворе у тети Фени. Теперь его побледневшее лицо едва отличалось от снега.

— Вот ты где попался, наконец!

— Откуда ты его знаешь?

— Этот с Пронькой был заодно, а того мы с ЧК ловили недавно.

Из церковной ограды красноармейцы уже приволокли еще двоих убитых. Их бросили рядом с первым бандитом. В одном из них Петька узнал Козла, видимо убежавшего из тюрьмы. Третий бандит оказался совершенно незнакомым.

Военный записал фамилию и адрес Петьки и спросил:

— Знаешь, где живет девочка?

— Знаю.

— Скажи родителям, что ее увезли в городскую больницу, в глубоком обмороке.

— Ее бы домой отвезти. Она тут недалеко…

— Ничего, в больницу лучше: пока ночью ищут врача, а там сразу ею займутся. Родные туда могут прийти… Давайте скорее, — торопил военный.

Сделав из аркана и вожжей постромки и кое-как подпрягши своих лошадей, красноармейцы увезли Галю в кошевке. Трупы бандитов остались на дороге, под присмотром милиционера, прибежавшего на выстрелы.

Петька стучал в окно и в двери Галиного дома и кричал:

— Вашу Галю увезли в больницу. Я знаю ее, — это наша ученица. Она упала на улице.

Петьке открыли. По коричневой родинке над губой он сразу узнал Ляревичиху, которая раньше всегда улыбалась. Теперь губы и щеки ее были бледны и родинка мелко дрожала.

Потом он бежал впереди наспех одетых матери Гали и жены Ляревича, приходящейся тетушкой Гале, но в больницу его не пустили… И Петька, промерзнув у ворот, понуро побрел домой.

В школе Петька умолчал о происшествии, и ребята ничего не подозревали. Только девочки шептались между собою, а Люся Веселова коротко сообщала Петьке:

— Галя все еще больна.

Галю взяли из больницы, но она была слаба, и долго еще Петьке не привелось видеть ее.