Королек переехал из подвала в новую квартиру возле самой детской площадки. Там теперь по вечерам ребятам на открытом воздухе показывали картины с Чарли Чаплиным, и все мальчишки наперебой копировали его походку.

Жизнь постепенно налаживалась. С наступлением тепла оживилась природа и все живущее на земле. На базаре открывали торговлю всем, что имело какую-нибудь цену, крестьяне несли и везли в город всевозможные продукты. Деревня изголодалась по ситцу, керосину, чаю и другим товарам. Теперь уже не меняли, а продавали на деньги. Правда, «лимоны» с каждым днем падали в цене, и крестьяне, продав муку, тут же старались купить все необходимое, не оставляя у себя денег на ночь.

Торгаши к вечеру превращали «совзнаки» в червонцы[212] или валюту. Червонцам дельцы черной биржи еще не особенно доверяли и предпочитали золото, но в пользу червонцев служило то, что «рыжики» отбирали при обысках и облавах, а «червяки» можно было носить в руках открыто, их везде брали и они были устойчивы в курсе.

После голодовки хотелось попробовать всего, что появилось на базаре, но денег на это, конечно, не было. Мать рассудила, что теперь уже недолго осталось ждать отца, и решила продать праздничный, «нарядный» самовар, который был последней ценной вещью в доме.

На барахолку с самоваром отправился Петька, а добровольным помощником к нему вызвался Королек. Они постелили на землю тряпку, поставили самовар и начали продавать. Покупатели приценивались, щелкали пальцами по стенкам, вертели у самовара кран, заглядывали в трубу, снимали крышку, смотрели внутренность самовара на свет и, поставив его на подстилку, уходили, Петька не спускал с самовара глаз, чтобы не стащили, а Королек несколько шагов гнался за покупателем и спрашивал: «Сколько окончательно дадите?» Но люди прибавляли шагу, и сделка оставалась незавершенной.

— Да у них и денег нет, — говорил Королек с досадой. Он снова гнался и снова возвращался, и бегал так, пока не устал.

Справа от ребят сидела под зонтиком толстая торговка, следя заплывшими глазами за кучей стоптанных ботинок. Слева стояла у разостланного коврика сухонькая старушка; она принимала солнечные лучи спокойнее горелого дерева и только поджимала губы, глядя в сторону толстой торговки, истекающей потом. Товар старушки был неинтересен для покупателей, но Королек рассматривал его не отводя глаз.

Тут был чайник в виде сиамского[213] слона, дюжина «счастливых» белых слонов разного роста; ворох безделушек и замысловатый нож. Нож имел массу закорючек на рукоятке и длинный изогнутый клинок. Королек, вспоминая приключенческие книжки, со знанием дела шептал Петьке:

— Такие ножи были у тугов-душителей[214]. Поспорим, у ней муж, наверное, был старым капитаном и привез его из Индии.

— Отстань! — просил Петька.

Но Королек, сделав что-то, напоминающее реверанс, любезно спросил старушку:

— Скажите, пожалуйста, сколько стоит нож?

— Не купишь, мальчик, — сказала старушка, разжимая узкие губы. Она уже была достаточно умудрена опытом и видела покупателя с первого взгляда. Собственно, никто не покупал безделушек, но что было делать, и она жила надеждой, что придет настоящий покупатель.

— Почему не купим! — возмутился Королек. — Вот продадим самовар и купим.

— Фамильный самовар? — спросила старушка.

— Так точно, фамильный: мастер Смирнов, золотые медали, — щелкнул Петька по боку самовара и заслужил уничтожающий взгляд старушки, чаявшей в лице Петьки встретить благородного отпрыска, продающего фамильные ценности, как она, например, продавала слонов, ножи, альбомы, вазочки и, за отсутствием фамильных бриллиантов, — кучу старых пробок с разноцветными стеклянными головками, которыми затыкали винные бутылки для праздничного стола.

— Нож из Индии? — спросил Королек,

— Из «Нивы»[215].

Королек не понял и вспоминал, где такая страна — Нива, наверное, в Африке?

У старушки мелькнула надежда, что, может быть, мальчики действительно купят нож.

— Приложение к «Ниве», для разрезания книг, — пояснила старушка и отвернулась.

Ребятам надоело уже рассматривать соседей из «бывших» и их рухлядь, вынесенную на барахолку; день клонился к вечеру, а покупатель, настоящий покупатель на самовар не шел.

— Вот этот, наверняка, возьмет, — показал Королек на крестьянина с мешком, глядевшего вдоль рядов, поверх голов старушек с безделушками.

— Дядя, купи самовар! — закричал Королек.

— Чо? Самовар? А верно, самовар велела старуха посмотреть.

— Хороший самовар, сам бы держал, — нахваливал Петька, стараясь говорить солидно.

Посмотрев самовар, «дядя» неожиданно для ребят развязал мешок и выгреб оттуда кучу денег. Он быстро отсчитал пачки и протянул их Петьке, а другой рукой забрал самовар.

— Кран не потеряй, — предупредил Петька.

Задал же крестьянин работу продавцам: он уже давно скрылся из вида, а они все еще считали и пересчитывали пачки денег, сбивались со счета и, наконец, убедясь, что покупатель их не обсчитал, завернули все деньги в подстилку и отправились домой.

Путь ребят был длинен и извилист. Они прошли мимо букиниста[216], вновь открывшего на базаре лавочку и дающего на прочтение «выпуски» под залог.

У Королька разгорелись глаза при виде ярких обложек и толстых «томов», сшитых из десятка выпусков одной серии. Продажа «выпусков» была запрещена, и поэтому старик букинист не держал их на виду, но умел показать, кому надо.

— Пойдем, теперь не интересно читать. Вон, смотри приключение, — показал Петька Корольку. — Всю черную биржу забрали!

Окруженные колючим кольцом штыков, шагали по дороге приунывшие спекулянты и валютчики.

— Вот это здорово, как неводом зачерпнули, — восхитился Королек.

— Тут и бандиты есть! Смотри, вон тот идет, — показал Петька на загорелого парня с лихо заломленной на затылок фуражкой защитного цвета.

— Бандит непременно. Смотри, как он глазами шарит.

Парень действительно озирался, но удрать не было никакой возможности. Об этом красноречиво говорили и примкнутые к винтовкам штыки, и наганы в руках агентов, и две собаки на сворках[217], которых вели проводники.

— Да ведь это Белко! — узнал Петька конвойную собаку.

Базар провожал задержанную группу внезапной тишиной, наступившей у балаганов.

Конвойные и арестованные скрылись, и на базаре поднялся прежний гвалт. Королька неудержимо тянуло пройти через самую середину рынка, где в толчее орали продавцы, предлагая главным образом ванильные палочки для сдобного теста да сахарин в пакетиках. Более солидная торговля материей и продуктами шла из балаганов, выросших, как поганки под теплым дождем.

Навстречу ребятам бежал парень с развернутой газетой в руках.

Подскочив к какому-то человеку в летнем пиджаке из чесучи, парень сунул ему под нос газету и, на несколько секунд задержавшись, оглушительно закричал:

— Конец Врангелю! Конец Врангелю![218]

«Конец Врангелю, — значит, отец скоро вернется», — мгновенно обрадовался Петька. А человек пошатнулся от неожиданности, схватился за сердце и побледнел.

— Смотри, — толкнул Петька Королька, — сейчас он у него часы снял. Вон остался один ремешок!..

Парень затирался в толпу, а человек стоял ошеломленный новостью и шептал:

— Конец Врангелю!

— Конец вашим часам! — крикнул ему Королек.

Человек испуганно шарахнулся, потом, опомнясь, осмотрелся кругом и, видя, что на него никто не обращает внимания, кроме мальчишки, грозно спросил:

— Ты что, обо мне говоришь? Что привязался?

— Ваши часы сняли, — объяснил Королек.

Ощупав карман, человек обнаружил пропажу и тогда схватил Королька за плечо:

— Ага, попался!

Королек, испуганный таким поворотом дела, начал просить:

— Пусти, дяденька, я только…

— Сами вы попались! — крикнул Петька. — Тот и часы снял, который газету с Врангелем показывал. Вон он, держите его! А то вас придется задержать для выяснения личности.

Энергичное вмешательство Петьки сильно напугало неудачника; он выпустил Королька и кинулся в толпу, совсем в другом направлении от вора.

Зеваки, привлеченные шумом, останавливались, уже щупали тряпку с завернутыми деньгами, и Петьке пришлось объяснить:

— Часы у него сняли, вот и кидается на всех, как полоумный.

— «Ага попался»! — передразнил Королек человека в чесучевом пиджаке. — Вот тебе и конец Врангелю! С перепугу отказался и от часов.

Тем временем какой-то тип пытался расковырять Петькин сверток с деньгами.

«Отнимут и ничего не сделаешь», — подумал Петька и, подталкивая Королька, заторопился домой.

— Пойдем, — согласился Королек, — больше никогда сюда не приду.

Для школы наступили горячие дни: все готовились к весенним проверочным работам, — исчезла надежда, что по примеру прошлого года можно будет без экзамена перейти из класса в класс, а если время приспело, то и получить бумажку об окончании.

В школьном совете участвовали представители от учеников всех классов. Обращаясь к комсомольцам, Дикобраз просил не подводить школу, чтобы первый блин не вышел комом.

Раз просил Дикобраз, — его невозможно было подвести, и, пошумев и помитинговав, ребята решили наверстать упущенное, пусть хоть и не всё прошли в классе.

Петька занимался вместе с Корольком. Они с учебником географии в руках путешествовали по диким странам.

Благодаря своему упорству Королек достиг хороших успехов и ответами удивлял учителей.

Устные экзамены прошли сносно. Дикобраз не верил своим ушам, а учитель географии восхищался Корольком:

— Раньше он не мог показать на карте Тамбов, искал его в Германии, а теперь знает даже далекое озеро Титикака, на границе Боливии и Перу.

Дикобраз поставил Королька в пример и говорил, — вот что значит внимание к своим урокам, и к чему приводит старание, хотя бы и… хотя бы и при небольших способностях.

Петька тоже справился с географией. Он усердно занимался до последнего дня, но ему стало совершенно ясно, что, при всех послаблениях учителей, по двум–трем предметам ему не перейти в следующий класс.

Для оценки по русскому нужно было написать классное сочинение. Из предложенных тем Петька выбрал свободную тему под заголовком «Какие события я знаю» — и крупно написал на листе: «Проня-Лихач — бандит».

Затем он добросовестно изложил все, что знал о Проне, умалчивая о себе, и даже не упомянул о своем участии в поимке Прони.

Изложение было не совсем связно, но зато Проня говорил настоящим бандитским языком. Тут красовался весь запас слов из воровского жаргона, какие Петька где-либо слышал.

Петька предполагал, что никто не напишет интереснее, чем он, и что сочинение произведет фурор.

На следующий день учитель сделал разбор некоторых работ и, держа листок бумаги, обратился к Петьке:

— Вот ты, Зулин, тут написал сочинение, из которого я увидел, что Проня-Лихач — бандит, что в своих выражениях ты употребляешь слова, не свойственные русскому языку, а правила правописания тебе совершенно неизвестны. Очень плохо, очень плохо у тебя с русским языком. Садись.

— Ты ведь здóрово сочинил. Зря учитель так. Поставил бы хотя какую-нибудь отметку, — сочувствовал Королек.

Тетя Настя прислала письмо, где сообщала, что считала дядю Васю погибшим, но выяснилось, что они с подпольной группой увели-таки полк на сторону Красной Армии. Четырнадцатого декабря 1919 года он был ранен в бою за Новониколаевск. Теперь поправился, но хромает, и они едут к деду.

И наконец наступил счастливый день. Петьке разрешили разговаривать с Галей.

О школьных новостях она знала от Люси Веселовой, и Петька ей больше рассказывал о себе, но и тут Галя оказалась достаточно осведомленной, знала и о сочинении Петьки, и о том, что он оставлен на второй год. Пришлось показать сочинение Гале.

— Петя, я ведь тоже осталась на второй год, — сказала Галя.

— Вот это здорово! Будем учиться в одном классе…

— Но, Петя, экзамены можно держать и осенью, я буду заниматься.

— Тогда и я буду, и перейду, — решительно заявил Петька.

— Давай заниматься вместе, — предложила Галя.

— Давай, — живо согласился Петька.

Дома Петьку встретила неожиданная радость. В большую комнату вселился Рубцов. Он говорил, что скоро приедет Мотя, и обещал привести Белко. Петька сказал Рубцову, что будет держать экзамен осенью.

— Осенью, говоришь? — переспросил Рубцов. — Ну, раз осенью, то заниматься надо с завтрашнего дня. Яровые хлеба весной сеют.[219]

Петька вынул листок с сочинением.

«Перескочить» — пишется вместе, — читал он заметки учителя на полях, против жирно подчеркнутых ошибок. Учитель соединил два слова «По» и «утру», написанные раздельно, подчеркнул и сбоку пометил: «наречие».

«Какие к черту наречия ему еще нужно? — думал Петька. — На каком наречии ему нужно писать?»

Петька пытался вспомнить, как о наречиях говорила учительница на уроках в Жиганской школе. Но ему гораздо ярче вспоминалась шестиверстная дорога в школу, кладбище паровозов, бой за село, варка мыла…

— Не горюй! — хлопнул его Рубцов по плечу. — Я ведь тоже как пень! Вместе нам с тобою придется учиться, а то возьмется за нас ЧК.

— Ты сам ЧК. Чего же бояться?

— Так то другое ЧК — ЧК по борьбе с неграмотностью[220].

«Ну, если за это дело взялось ЧК, — выучимся в два счета», — повеселел Петька.