Если события и морозы не давали ребятам учиться, то кататься с горы ничто не мешало.

Прямо по улице салазки летели три длинных квартала. Катались компанией. Чтобы не столкнуться с проезжей подводой, на перекрестках выставляли караульщиков. Махнет такой караульщик шапкой, и летят одни санки за другими. И шум, и свист, и снежная пыль клубами, и вопли, как на масляной[200].

В одном месте образовался ухаб, и после него санки летели по воздуху. А как брякнутся на землю, — только береги живот! Потому Петька садился на санки боком, подвернув под себя левую ногу, а правой управлял.

Санки у него были широкие, кованые. Малость трудновато было их завозить в гору, но зато уносили они его дальше всех.

Скатился Петька, немного посидел на санках и хотел было идти обратно, как вдруг услышал, что кто-то его зовет:

— Эй, мальшик!

В воротах низенького домика показалась пузатая фигура Адольфыча, того пленного австрийца, который когда-то на лесопилке вязал перчатки из верблюжьей шерсти, перебивался кое-как, а потом пристроился в городе и занялся коммерцией. Теперь хлеба нет ни у кого, а его разнесло, как бочку. Недаром его все зовут толстым немцем. Он и на самом деле оказался не австрийцем, а немцем.

— Иди ко мне, мальшик, — манил Адольфыч толстым пальцем.

«Вот еще привязался! Скажет, зачем катаетесь», — подумал Петька, но подошел к немцу.

— Мальшик, никому не говорит, повезешь на санках одна ящик.

— Какой ящик?.. Мама заругает, — начал было отговариваться Петька.

— Нитчто, — перебил немец, — она не знает; не будем говорить. Понимаешь, я тебе дам хлеб, вкусный хлеб, — обещал немец, надеясь, что этот оборванный мальчик не откажется от хлеба.

Хлеб! Петька хорошо знал цену хлебу; их запасы с матерью иссякли. Хлеб! Хлеб — это кстати.

Однако Петька не торопился и спросил по-деловому:

— Куда везти-то?

— Мы вместе пойдем, я тебе показывать буду, — увернулся Адольфыч от прямого ответа.

— А сколько хлеба дашь? — попробовал еще поторговаться Петька.

— Будешь доволен, мальшик, — хитро ответил толстяк. Он наклонился и, взяв Петьку за плечо, посмотрел бегающими на жирном лице глазками.

— Ну ладно, давай, что ли, — согласился Петька, — где ящик-то?

— Заезжай на калитку, мы поставим ящик в санки и привяжем веревкой.

Развернув санки у крыльца, Петька зашел за немцем в темные сени с покатым полом. У стены стоял небольшой ящик, в каких привозят товары. Верхних досок на нем не было, и доверху наполненный ящик был прикрыт серой бумагой.

— Бери за один конец, — сказал немец.

«Ого! Чего он туда напихал?» — подумал Петька, краснея от натуги.

Тяжело передвигая ногами, они вынесли ящик во двор, поставили на санки, и Петька стронул их с места, накинув на себя веревку, как упряжь.

Сначала везти показалось легко, дорога была хорошая, и Петька довольно быстро прошел первые кварталы. Адольфыч шагал по тротуару немного позади, будто до Петьки и салазок ему нет никакого дела. Миновав городской садик, толстяк догнал Петьку и направил его на реку.

Наискосок по льду вилась плохо протоптанная тропинка. Изворачиваясь среди нагромождения торосистого льда, она уходила к другому берегу, теряясь в туманной, морозной дали замерзшей реки.

— Можно немного отдыхать, — сказал немец, когда они спустились на лед. Толстяк вынул деревянный портсигар, закурил папироску, а Петька стоял, отирая пот.

— Ты стал слабый, мальчик, ты мало кушаешь. Пусть было как старое время, ты кушал бы хорошо, ты был бы сильный. Каждый должен кушать. Я работаю, я кушаю. Я имею одну маленькую мастерскую, так почему я не могу держать помощника? Пусть он тоже кушает. Кому я мешаю? Почему власть считает, что я не должен кушать? Большевики будут закрыть мастерскую… Зачем тогда все разрешали? Сами говорят: «Кто не работает, тот не ест». Так почему мне не работать?

Петька не отвечал на жалобы немца и хотел присесть на ящик.

— Нет, нет! Осторожно! Садиться нельзя! — вскрикнул немец.

У Петьки в висках стучали молоточки, от него шел пар, как от загнанной лошади. Схватив горсть снегу, он растопил его во рту. Но это дало лишь несколько капель совершенно пресной воды. Пить захотелось сильнее.

«Папиросы курит», — подумал Петька и, сердясь на то, что немец курит папиросы, когда у других нет ничего, спросил:

— Далеко еще?

— Нет, нет. Вот через река перейдем, в гору, там близко. Пойдем дальше, — заторопился немец, бросая папироску. — Потом можно будет отдыхать, кушать.

Дорога была тяжелая. То санки застревали в яме, то угол ящика зацеплялся за льдину. Резкий толчок каждый раз останавливал Петьку. Веревка натерла ему костлявые плечи и шею. Много раз он пробовал запрягаться по-новому, по-разному накидывая на себя веревку, но везти становилось все тяжелее. Упираясь ногами в выступы льда, он всем телом наваливался вперед. Тяжело дыша, потный и красный от натуги, он тащил санки, казавшиеся целым возом.

Можно было перейти реку по наезженной дороге, но немец или торопился, или избегал лишних встреч, направляясь по малолюдной тропинке наискось.

Когда санки наклонялись, немец хватался руками за ящик и тревожно вскрикивал:

— Мальшик, смотри не опрокинь! Если разобьется что-нибудь, я не могу тебе давать хлеб.

«Помог бы толстопузый, чем зря болтаться», — думал Петька про себя и говорил сквозь зубы:

— А ты держи!

Когда Петька в изнеможении останавливался и, сгибаясь на дрожащих ногах, опирался на край ящика, — немец давал ему немного отдохнуть, но через минуту опять торопил.

— Я думал, ты очень сильный мальшик.

Петька не отвечал и поглядывал на далекий еще берег. Все больше густели сумерки, и казалось, что дороге не будет конца, а берег, дразнясь, уходит от них.

На берегу было не легче. Дорога стала глаже, но поднималась в гору, а Петька все силы оставил на льду. Он, согнув шею, тянул салазки, упираясь ногами в выбитые лошадиными копытами ступени. Чтобы не раскиснуть и как-нибудь собрать себя, он считал зарубки-шаги, но в голове гудело, и он сбивался со счета.

«Вот это горка, наших четырех стоит», — подумал Петька и, как сквозь сон, услышал зовущий его голос:

— Эй, мальшик! Давай сюда, мальшик! — кричал немец с тротуара.

Они остановились около одноэтажного дома с пристроенной к нему лавкой. Двери лавки были заколочены, крылечко перед ними провалилось и навесик на двух тоненьких столбиках покосился.

— Ты дожидаешь здесь, — сказал немец, копаясь в ящике, — смотри, ничего не возьми, я все равно узнаю, — пригрозил он, унося два тяжелых пакета, завернутых в серую бумагу.

Долго сидел Петька на салазках. Пот остыл, ворот рубашки холодил шею. Его начало знобить. Немного отдышавшись, Петька вновь заинтересовался уже приходившим в голову вопросом: «Что же немец развозит в этом ящике?»

Он нащупал в верхней пачке что-то неровное, как маленькие книжечки. Попробовал поднять — тяжело, как железо.

«А ну, все равно узнаю!» — решил Петька и рванул бумагу на углу пакета. Расшатав какую-то оклеенную красным коленкором пластинку, Петька выдернул ее из пачки, и в руках у него оказалось зеркальце.

Петька взглянул и не узнал себя: в зеркале отразилось чужое, очень тощее лицо, потные волосы слиплись, а глаза провалились в черные ямы. «Хуже лошади загнал меня немец. Как я еще эту зеркалку не сломал! Попало бы мне от него».

Петька осторожно затолкал зеркало обратно в пачку и подумал: «Откуда у него столько зеркал? Видно, он их сам делает и отправляет по деревням, менять на муку».

Тут появился повеселевший немец. Он успел попить чаю и раскраснелся. Прижимая к животу, толстяк нес три каравая хлеба. Мешок с хлебом он приладил поперек санок, подозрительно посмотрел на Петьку и сказал:

— Еще немного поедем, мальшик.

Опять пошли вперед, вверх и на самой вершине горы остановились у другого дома.

— Ты немного карауль, сейчас унесут ящик, — сказал немец.

Он как-то нерешительно заглянул во двор и, словно боясь, вошел в калитку.

Усталость закрывала глаза. «Мама, поди, меня ищет… Эх, хорошо бы сейчас поесть да забраться в постель под шубу! А вдруг немец хлеба не даст? Попадет от немца за то, что пакет разорвал», — испуганно подумал Петька, пальцем разлепляя веки. Он вновь почувствовал манящий запах хлеба, но любопытство было сильнее. «А дальше что? Неужели все зеркала? Все равно посмотрю», — решил Петька. Он запустил руку в глубину ящика, нащупал какую-то палочку и вытащил ее.

— Патрон! Винтовочный патрон! — чуть не вскрикнул Петька.

Третья часть ящика была заполнена патронами.

«Зачем немцу патроны?»

От страшной догадки Петьке стало жарко.

Боязливо обернувшись, он увидел, как через двор быстро шагал к нему бородатый мужик, в распоясанной рубахе и в белых с красным горошком, расписных валенках. Лицо у него было злое. Человек торопился и, казалось, хотел схватить Петьку, за ним шел немец.

— Как ты смеешь смотреть в мой ящик? — кричал немец.

«Проня-Лихач!» — узнал Петька бородача и, не раздумывая, бросился бежать.

Рванув за собою санки и разбежавшись под гору, Петька кинулся на ящик животом и прижался лицом к мешку, от которого так вкусно пахло хлебом. Но у Петьки с каждым ударом крови в висках стучала мысль: «Убьют, убьют, если догонят. Убьют!»

Санки разогнались, но Проня настигал. Бег санок здорово задерживали ступеньки-корытца, выдолбленные на дороге копытами лошадей.

Проня гнался молча, стиснув зубы, а немец, протягивая руки, голосил сзади:

— Эй, мальшик, не делай так! Довольно шутки! Стой! Постановись! Я дам тебе целый хлеб.

— Стой! Не то убью, гадина! — взвыл Проня над самой головой. Петька выровнял санки на гладкую пешеходную обочину; еще несколько секунд слышалось хриплое дыхание Прони, потом сразу погоня отстала.

Петька не думал о том, как его разнесет в конце горы, а хотел только умчаться дальше, дальше, так чтобы Проня не догнал. «Только бы не стреляли!» — подумал Петька, на мгновение закрывая глаза и сжимаясь в комок.

— Граждан, товарищ! Держи! Мой мальшик увез санки! — кричал где-то далеко немец, но в Петькиных ушах свистел ветер, и казалось, не немец кричит, а что-то несуразное воет вьюга.

Санки летели все быстрее и быстрее, подпрыгивая на ухабах — вот-вот перевернутся. «Ну, попадись мне теперь кто-нибудь на дороге, зашибу», — думал Петька и кричал во всю силу своих легких. Испуганные пешеходы торопливо отскакивали в сторону.

А там, где-то позади, отставший немец тяжело плюхал ногами, по инерции шагая под гору. У него тряслись жирные щеки, маленькие глазки сделались шире и, казалось, хотели выскочить прочь, лицо побагровело; задыхаясь, он шептал:

— Что же теперь будет, Проня? А, Проня?

Но Проня давно повернул обратно и так же поспешно, как гнался за Петькой, бежал в гору.

Петька правил обеими ногами и на крутых поворотах так тормозил, что от трения снимало валенки с ног. Рискуя своей головой, он проскочил между двумя столбами и вылетел на новый спуск к вокзалу.

В памяти у него всплыла фигура уполномоченного транспортной ЧК и вся история с украденным миллиардом. Только Рубцов мог его теперь спасти и помочь справиться с Проней.

Спуск кончился, санки еще катились, когда Петька вскочил на ноги, подхватил их и пустился бежать по улице. Он почему-то был уверен, что погоня может прискакать на лошадях, и торопился к вокзалу.

Санки он бросил около крыльца, взбежал по ступеням в здание вокзала и вломился в кабинет уполномоченного. От усталости он едва держался на ногах.

— Где Рубцов?.. Там патроны… Пойдемте, — сказал он изумленному уполномоченному.

Красноармейцы втащили ящик, санки и мешок с хлебом. Уполномоченный вызвал Рубцова с собакой Белко.

Уполномоченный и Рубцов погнали на извозчике к дому Прони-Лихача, с тем чтобы захватить его на месте. Петька показывал дорогу, а Рубцов расспрашивал его о подробностях встречи с Проней.

— Я смотрю, патроны! Мы на горе катались, немец нанял меня везти за хлеб… а там Проня-Лихач. Я испугался, — рассказывал Петька, путая начало и конец.

Вместо Прони в доме оказалась одна древняя кривая старуха.

Белко повел было по следу, но, как видно, Проня уехал на лошади, а след ее затоптали прохожие, снующие по улице.

— Узнаёшь ты меня? — приставал Петька к Белко. Но пес разок махнул хвостом и держался строго официально, не оказывая Петьке недозволенного внимания.

— Слыхом не слыхивала, глазом не видывала никакого Прони. И немца никакого не было вовек, — божилась на допросе кривая старуха. — Жил на квартире мужик Иван, несколько ден стоял на постое и уехал в деревню. В какую — не знаю, — твердила она; и взять с нее было нечего.

В доме немца сделали обыск и нашли в подвале несколько обрезов и винтовку. Сам он домой не показывался.

Петька рассказал Рубцову о том, что Проня бывал в церковном доме. Возвращаясь домой, Петька опасливо поглядывал по сторонам, боясь встречи с Проней. Теперь ему было совершенно ясно, что попадешься ему в руки — не останешься живым: слишком опасным свидетелем он стал для бандитов.

Петьку несколько раз вызывали на допрос, но не на вокзал, а в большой дом ЧК, на главной улице города. Там он узнал, что в церковном доме обнаружили немца и вместе с ним арестовали попа Нылу.

— Ты молодец, Зулин. Помог нам раскрыть целую организацию. Только ты должен молчать об этом и никому, слышишь, никому, даже матери, не говори ни слова, — предупреждал его следователь.

И впервые Петька молчал, как рыба, хотя его сильно подмывало рассказать Корольку о своих подвигах.

Петька решил помогать ЧК до конца. Проходя по улицам города, он зорко смотрел по сторонам. Иногда принимая за Проню какого-нибудь прохожего, крался за ним, высматривал и с огорчением убеждался в своей ошибке.