В соседний маленький домик вошла девочка, и в ней Петька узнал Галю.

Он долго проторчал у ворот, пока она не вышла обратно.

— Галя! — крикнул Петька. Она обернулась и не сразу узнала в этом подростке, одетом в затасканный полушубок, того мальчика, который бегал за нею, назначал свидания на чердаке и обещался писать письма.

То, что они не повстречались до сих пор, объяснилось очень просто. Галя переехала на новую квартиру. Сегодня она зашла в старый домик по поручению матери.

Петька проводил Галю до дому, всю дорогу рассказывая ей о своих приключениях и под конец спросил, когда они снова увидятся.

— Может быть, будем в одну школу ходить, тогда будем встречаться чаще, — ответила Галя.

— Как в одну школу? — изумился Петька.

— А так, — засмеялась Галя. — Говорят, в России уже два года школы общие[196]. А ты будешь ходить или испугаешься?

— Обязательно буду, — сказал Петька. Только он не мог все же сразу представить себе, как они будут учиться вместе с девчонками:

«Будь что будет, — решил Петька, шагая домой, — с девчонками, так с девчонками».

Но снова Петьку больше, чем школа, беспокоили другие дела. Мать приходила с работы усталая, измученная. Она приносила из столовой полкотелка болтушки с несколькими колобками теста. Она говорила, что уже обедала, и улыбалась, когда Петька с аппетитом уплетал суп, напоминающий скорее помои.

Иногда, вставая с места, мать пошатывалась и держалась за стол, чтобы не упасть. Эти приступы слабости она объясняла усталостью и головной болью, и Петьке было невдомек, что и усталость и головная боль происходят от истощения.

Суп был невкусен, но оставшиеся в котелке несколько ложек жидкости мать не выплеснула, а съела сама. Тогда Петька понял, что мать не так сыта, как говорит, и отдает ему свою порцию в ущерб себе. Это открытие смутило Петьку, и он решительно заявил:

— Мама, я снова поеду в деревню и привезу хлеба.

— Что ты, Петя! Умоляю тебя, сиди дома.

— Чего дома сидеть! Хлеб кончился. Не беспокойся, мама, уж если я тогда ездил, то теперь всегда проеду. Теперь кругом наши. В крайнем случае найду дядю Витю, и он меня довезет.

Обещая матери не рисковать собою, Петька отправился на разведку, рассчитывая при удобном случае уехать и сразу написать матери из деревни.

На вокзале он протолкался до ночи. Поезда не было. Нужно было ждать, и Петька выбрал себе место подальше от дверей, чтобы в случае посадки не попасть под ноги толпы пассажиров.

Зал был освещен скуповато. Петька сидя вздремнул, потом несколько раз выходил на улицу. До рассвета было еще далеко; одинокая звезда мерцала в уголке неба; ночь глухо отгородила вокзал от города; тускло светились его плохо освещенные окна; на платформе поблескивал качающийся фонарь; он скрипел на ветру, бросая скользящие тени на глухие дощатые стенки пустых товарных вагонов, раскиданных по запасным путям. В темноте уныло лязгали буфера вагонов; в руках сцепщика мигал огонек фонаря, и ему подвывал из темноты гудок паровоза-маневрушки[197].

Поеживаясь от холода, Петька возвращался в парное тепло переполненного зала. Люди спали на лавках, вповалку на полу, скрючившись, упираясь спиной или ногами в соседей.

Переливчатый храп да шепотный бабий разговор сливались в «тугом» воздухе в неясный шум, и сквозь дремоту Петьке казалось, что это в лесу сыплется желтый лист и шуршит, гонимый ветром по мерзлой земле.

Иногда раздавались сонные возгласы или топали подкованные сапоги красноармейцев и дружинников, которые ступали между распростертыми людьми без особой опаски.

Вокзал имел обычную для того времени загрузку. Народ волной катился по железным дорогам из конца в конец, и поездов не хватало. Редкие, тихоходные пассажирские поезда из товарных вагонов в народе пренебрежительно называли «Максимами», но надежда вся была на них. Двери теплушек откатывались на ржавых роликах; оттуда вылезали помятые люди, а другие с воплями и спорами лезли в вагон. Набивались до отказа. Поезда уходили, но на станциях людей не убывало. Здесь жили неделями; ловили вшей, перематывали портянки, перекладывая при этом пухлые пачки миллионов — «лимонов», как называли их тогда, говорили о новых деньгах, на которые будут менять «лимоны»; мечтали о возвращении на землю в Самару… на Черниговщину… в далекие края.

Недалеко от Петьки, среди спящих людей, раскинув ноги, храпел бородатый дядя. Он лежал на спине, положив под голову большую котомку. От этого шея круто выгнулась, подбородок уперся в грудь и человек будто бычился и сердился во сне. Сбоку к бородачу привалился узкоплечий парнишка в натянутом на уши картузе[198] и в грязном, не по росту большом пиджаке. Он словно бы почесывался, чуть заметно шевеля одной рукой и обшаривал бок у дядьки. Петька узнал парнишку. Это был Чирок, ходивший в «помощниках» у папиросного «короля» Козла. Чирок и раньше всегда вертелся около кинематографа, промышляя по чужим карманам.

Петька заметил, что Чирок был не один на станции. Козел и его второй помощник, Салтанка, прошли стороною, заглядывая в дальние углы.

Вор ловко вытянул через разрезанные штаны из «нутряного» кармана пачку денег, завернутых в платок, поднялся на ноги и, осторожно ступая между спящими, вышел из зала. В коридоре на полу лежали Козел и Салтанка. Мимоходом подтолкнув ногой широкомордого Салтанку, Чирок вышел на улицу.

«Ведь украл», — спохватился Петька.

За вокзальным крыльцом площадь уходила в неосвещенную темноту. Силуэты строений редкими пятнами проступали на небе, посеревшем от близкого рассвета.

Чирок сам боялся, как бы бандит посильнее не отнял деньги, и жался у стены, пока не вышли Козел и Салтанка.

— Гони на дележку, — сказал Козел, протягивая руку.

Скоро они вернулись и направились в другой зал, подальше от мужика.

Петька видел, как просыпался мужик, как он повернулся, почесался, не открывая еще глаз, и как потянулся к карману. Тут его словно пружиной подбросило от пола.

— Ой! Господи! — охнул мужик, моментально очухавшись.

Выпучив глаза, он тяжело дышал открытым ртом, хватался сразу обеими руками то за грудь, то за карманы.

— Убили!.. Ограбили!! — заорал, широко разевая бородатый рот, вскочивший на ноги мужик.

Покрутившись на одном месте, бедняга кинулся из помещения, волоча за собою котомку. Он лез к выходу, не разбирая дороги, наступал на руки, задевал сапогами лица спящих. Он будил всех и поднимал тревогу.

Ушибленные люди ругались, но, узнав, в чем дело, смолкали и проверяли свои карманы.

Мужику идти, собственно, было некуда, и он скоро остановился. Вокруг него сомкнулось кольцо любопытных и сочувствующих.

— Много ли украли? — спрашивали кругом.

— Миллярд! Миллярд! — кричал мужик. — Душу вынули! Как я теперь!

— Эх ты, голова садова! Тут только смотри! — сплюнул старик в сером армяке.

Мужика было слышно по всему вокзалу, и люди разносили весть о краже миллиарда рублей.

— Слышь, миллярд, — шепнул Салтанка Козлу. Понимающе переглядываясь, они надвинулись на Чирка.

— Где деньги? — хрипло спросил Козел.

— Все отдал, — ответил Чирок.

— Врешь, отначил, — напирал Козел.

— Зачем миллярд его кричит? — скалил острые зубы Салтанка.

На воров стали обращать внимание. Козел подтолкнул Чирка к выходу. В сером свете раннего утра, закрывая лицо от оплеух, Чирок клялся и божился, что других денег не видал и отдал все.

— Ай-ай! Какой дело! Не бей сейчас, потом убьем, — уговаривал Козла Салтанка, боясь шума.

— Погоди, тебе еще мало не будет, — пригрозил уставший Козел. — Мы проверим!

— Вы попытайте у него, — ухватился за поданную мысль Чирок.

Шайка протиснулась к мужику, все еще шумевшему. Бородач жаловался, распяливая широкую прореху в разрезанной штанине.

— Все до копейки вынули окаянные.

— Сколько там было? — подступил к мужику Козел.

— Миллярд, — вздохнул мужик.

— Ты не путай, говори толком! — прикрикнул на него Козел,

— Орешь тут зря, пропил, наверное, — вставил Чирок.

— Тоже миллярдер! — говорил Козел, злобно глядя на мужика.

— Батюшки, глазищи-то! Што тебе угли, — отпрянула баба, оглядывая Козла.

— Козел! — на весь вокзал крикнул Петька из дальнего угла. Козел испуганно вздрогнул, оглянулся. Ему захотелось бежать, но тут заторопился мужик:

— Так, так! Постой-ка. Ты пошто меня пытаешь? Кто таков? Постой-ка, — схватил он Козла за пиджак, отбросив напускную простоватость.

Козел понял, что зашел слишком далеко, и вытягивал пиджак из рук мужика.

— Нет, ты постой!

— Пусти! — рванулся Козел.

— Люди добрые, держите его. Не иначе, он из воров!

— Я у тебя украл? Ты видел? — закричал Козел, бешено вырываясь.

— Пособите, — просил побледневший мужик.

— Ну на, обыщи! Смотри, ты мне по закону ответишь! — стращал Козел.

Бородач растерянно топтался на месте. Никто из окружающих не вмешивался в чужое дело. Салтанка и Чирок кинулись отбивать Козла.

— Слышь, ты чего к человеку пристал? Отпусти!

— Мы сам видел, сам первый полез на него!

Вырывая Козла, они били мужика по рукам; тот оборонялся, продолжая кричать:

— Караул! Миллярд украли!

Салтанке попал крепкий мужицкий пинок; он взвыл от боли и сунул кулаком в бороду. Тогда, как по команде, бородачу полетели с трех сторон пинки, оплеухи и затрещины. Круг раздался вокруг дерущихся, но опять никто в драку не вмешивался, и мужику приходилось совсем плохо.

— Стой! — крикнул Петька, бросаясь на помощь мужику, и вцепился в Козла.

— Это что такое! — раздался громкий окрик позади дерущихся. Властно раздвинув толпу, вперед вышел агент транспортной ЧК[199].

— Ваше степенство, гражданин-товарищ, беспременно эти у меня деньги украли, — проговорил мужик, шлепая разбитыми губами и кланяясь.

Петька, растирая ушибленную бровь, хотел отойти в сторону.

— Вот он украл, — вдруг показал Козел на Петьку,

— Его, его крала, — замотал головой Салтанка.

— Верно, мальчишка-то рядом был. Я его, вроде, приметил, — сказал бородач.

Петьку сейчас же кто-то схватил за шиворот.

— Он и есть, — подтвердил в свою очередь Чирок.

— Все за мной. Ну-ну! — строго сказал агент, и этого было достаточно, чтобы отнять у Козла и остальных воров желание бежать.

Понуро опустив головы, воры и Петька под конвоем прибежавшего стрелка, бородача и толпы добровольцев, пошли с агентом.

Петьку и воров провели по длинному коридору и втолкнули в кабинет уполномоченного.

Петьку пока никто не спрашивал. Он стоял и наблюдал.

На столе, застланном зеленым сукном, появилась куча вещей из вывернутых карманов воров. Тут же лежали стопками деньги.

Пренебрежительно оттолкнув кинжал и разную дребедень, извлеченную из карманов Козла и его помощников, уполномоченный спрашивал мужика:

— Это ваши деньги?

— С крестиком беспременно моя… посмотрите, должна быть расписана фамилия на одной… Во! Эту бумажку сам клеил.

— Вы объявляли, что у вас миллиард украли, тут до миллиона не хватает, — сказал уполномоченный и повернулся к Козлу:

— Где остальные?

Мужик выступил вперед, низко кланяясь.

— Извините, перепутал с перепугу. Мильен али миллярд — мера не наша. Тут все деньги, больше не было. А было у меня, вернее, девятьсот тридцать тысяч… двести в грудном кармане остались, а тысяч семьсот украли… Я так сказал для ровного счету, — может, они и объявятся… Ан, клюнуло…

— Эх ты, лапотник кособрюхий! — прошипел, задыхаясь от злобы, Козел.

— Не разговаривать! — крикнул уполномоченный.

В кабинете все стихло, зато в соседней комнате громко заговорили. Потом Петька услышал, что словно бы чьи-то шаги направились к двери, ведущей в кабинет, но человек не вошел, а остановился в дверях за спиною Петьки. Обернуться Петька не смел.

— Ну, а этот что скажет? — спросил уполномоченный, глядя на Петьку.

— Обыскать! — приказал он.

Обыск ничего не дал. Нашли лишь ломтик хлеба. Ни денег или хотя бы ножика у Петьки не оказалось.

— Все им отдал? — спросил уполномоченный.

— Я тут ни при чем! — оправдывался Петька.

— Деньги разделили на три части; может, только трое и участвовало? — раздумывал вслух уполномоченный и спросил Петьку:

— А кто карман резал?

Петька, запутывая себя, указал на Чирка:

— Он резал.

— Значит, все вместе. Ну и судить вместе будут, — заключил уполномоченный.

— Дяденька, да я никогда с ними не был и таким делом не занимался!

— Молчи! Этих троих увести! — приказал уполномоченный и, начиная допрашивать Петьку, спросил: — Как фамилия, кличка?

— Зу-улин…

— Зулин? — переспросил уполномоченный. — Это не твой ли отец в профсоюзном комитете был?

— Мой.

— Так как же ты с ворами связался?

Петька молчал, краснея все больше и больше.

— Дайте-ка я этого сам допрошу, — услышал Петька знакомый голос и, обернувшись, увидел на пороге соседней комнаты Рубцова.

Был Рубцов в шапке со звездочкой, в короткой куртке, перепоясанной ремнем с наганом. На рукаве у него была повязка дежурного помощника уполномоченного. Для Петьки его появление было совершенно неожиданным, а обстановка встречи не совсем приятной.

Мужик, по знаку уполномоченного, вышел в коридор, неся свою котомку и пучок измятых бумажек.

— Ну, брат, Чека-то эта к нам с пользой, — проговорил он, радостно улыбаясь первому встречному и первым лучам солнца, осветившим грязные стены вокзала. — Видно, дело идет к порядку…

На улице началось движение, а Петька все сидел с Рубцовым и рассказывал о своей жизни.

— Да вот и я в городе застрял, — проговорил Рубцов, когда Петька выговорился. — Здесь отпартизанили. В Забайкалье еще делов много. Японцев и беляков до конца вышибать придется. Да и здесь нам надо наводить порядки. Тут из наших сельских Ляревич распоряжается, так он меня опознал и застопорил. Доверие!

— Кем теперь Ляревич? — спросил Петька.

— Заместителем председателя Совета. Вот, брат!

Рубцов помолчал, посмотрел на Петьку.

— Все же ехать я тебе никуда не советую. Мало ли чего случится. Вот, кабы не встретились, сидел бы теперь за решеткой… пока разберутся, знаешь. А то заберут в коллектор, как беспризорника. Документов ведь нет? Ну вот то-то. Перебьемся как-нибудь здесь. Вот, если сам поеду, — тебя непременно захвачу. Я к вам зайду, а теперь иди домой.

Петька застал мать еще до ухода на работу. Она страшно обрадовалась, что он никуда не уехал.

Петька рассказал о встрече с Никешкой, но о происшествии с ворами умолчал.