Утром послышались орудийные выстрелы. В зимнем, морозном воздухе шуршали снаряды, стекла в окнах им отвечали тоненьким дребезжанием. Слышались далекие вздохи разрывов.

Петька был уже достаточно опытен и сразу определил, что это бьют из шестидюймовки[190]. Стреляли через город за реку.

«Кто бы это мог быть?» — подумал Петька, направляясь за ворота.

Он не выскочил опрометью, как это делал раньше, а выглянул за калитку и осмотрелся. Улица была пустынна. Гудели снаряды, но чего-то недоставало для обычного ощущения боя.

Петька не мог этого понять, пока не услышал отдаленный одинокий звук: «пи-иу». Да, не хватало именно визга пуль над головой. Улицу от пуль надежно прикрывала каменная водокачка, стоявшая на берегу.

Путь к реке был открыт, и Петька без опаски добежал до берега. Полуразрушенная водокачка не работала. За ее каменными стенами прятались люди, пришедшие к проруби за водой. Тут был китаец с двумя ведрами: деревянным и жестяным; двое мальчишек с кадушкой на салазках, как тушканчики, навострившие уши; пожилая тетка в ковровом платке, которая, крестясь на развороченный снарядом угол, охала и причитала:

— Господи, когда конец всему этому!

— Перевернется власть — вот и будет конец, — сказал пузатый верзила в каракулевой шапке и в хорошей шубе. Звякая ведром, он нервничал, топтался, постукивая валеными галошами[191], хватался то за одно, то за другое ухо, будто на улице был сильный мороз, и твердил одно:

— Глупое положение! Глупое положение!

— И я не пошла бы, да детишки у меня пить просят. Чего им, кроме чая, дашь? Вот. А воды-то и не зачерпнуть, — говорила тетка в платке.

Пули начали попадать в водокачку. Если в дерево они впивались с чоканьем, то по камню шлепали, как ладони по телу. Град шлепков получила водокачка, потом все стихло.

Пузатый верзила, оказывается, знал, что происходило за рекой, и даже ждал чего-то хорошего от этих событий.

Как волки по глубокому снегу, пробирались стороной войска бывшей каппелевской[192] армии. Шли они от самого Омска, много раз пытаясь выбиться на железную дорогу и удрать на восток.

Тут они тоже пытались захватить станцию и послали городу ультиматум о сдаче на два дня, как посылали всем попадавшимся на их пути городам, и, как всюду, получили отказ.

Это были остатки войск Колчака, во время переговоров чехов с Красной Армией наконец-то оторвавшиеся от преследователей. Каппель умер[193], и вел каппелевцев теперь генерал Войцеховский[194].

На защиту города Совет поднял партизан и дружинников, участников восстания и переворота. К ним примкнули все рабочие до одного человека. На улицах города спешно строили баррикады и проволочные заграждения.

Войцеховский не мог уговорить чешских легионеров и интервентов, все еще занимавших станцию, чтобы они разрешили ему погрузиться в эшелоны и уехать. Те едва сами справлялись с торопливой эвакуацией, а Войцеховскому ссориться с ними было опасно, чтобы не портить будущие отношения за Байкалом, где он еще рассчитывал удержаться.

Петьке хотелось сходить на вокзал. Вот где, наверное, толчея и драка за поезда, среди белых, чехов и интервентов: Все стараются проскочить впереди других, а каппелевцы, поди, только облизываются.

Потолкавшись среди собравшегося народа, Петька выглянул из-за угла.

За снежным покровом, под которым слились плоские острова реки и ее русло, чуть приметно перебегали вспышки, над головой гудели тяжелые шмели и лишь потом слышались удары артиллерийских выстрелов.

— А к нам не залетит? — спросила тетка в ковровом платке.

— У них гаубица, — вслух решил Петька, — могут сверху за водокачку кинуть.

Человек в каракулевой шапке постарался успокоить женщину:

— Надо полагать — каппелевцы стрелять умеют и сюда, поскольку не желают, не попадут… Тут ни одной военной единицы, а обстреливаются ими батареи красных на горе. — Толстый верзила махнул рукой в другую сторону города.

Верзила угадывал многое. Для защиты от нападения штаб рабоче-крестьянских дружин не выставил на набережную реки ни одного орудия, хотя растянувшиеся части противника отсюда можно было обстреливать по всему фронту. Но защитники города учли, что при артиллерийской дуэли пострадают жители.

Каппелевцы сначала попытались прорваться в город лобовым ударом. Атака сорвалась, тогда они растянулись цепочкой и стали отходить, выставив для прикрытия заслоны, которые обстреливали город. Советские части им больше не отвечали, молча наблюдая за отступающими.

— Вот уже сколько времени стреляют; может, и завтра стрелять будут. Кто моим детушкам водицы даст? — протянула тетка плаксивым голосом.

Слез Петька не переносил. Когда плакал мальчишка, то хотелось дать ему затрещину, чтобы перестал или выплакался поскорее, а когда плакала мать, — у самого щипало глаза, и он, хмурясь, отходил прочь. А тут тетка, как видно, собиралась зареветь, отвлекая от наблюдений в такой интересный момент.

— Эй, тетя! — громко крикнул Петька. — Давайте я зачерпну!

Он выдернул ведро из рук изумленной тетки, почти мгновенно слетел вниз, пробежал до проруби и, разбив ведром тонкий лед, зачерпнул воды.

Обратно в гору подняться было труднее. Обстрел опять начался. Петька медленно переступал по обледенелым ступенькам и видел, как от стены водокачки после горячего шлепка пули оторвалось не одно облачко известковой пыли.

Запыхавшись, Петька подошел к тетке и поставил перед нею ведро, доверху наполненное водой. Тетка, шепча молитву «за храброго отрока», пошла по улице, скособочась от тяжести. Верзила посмотрел вслед тетке, и, протягивая Петьке ведро, сказал:

— Мальчик, зачерпни, я уплачу.

Петька ничего не ответил, посмотрел на «бывшего» и повернулся к нему спиной.

Верзила нервно поправил на голове свою шапку и возмущенно заговорил:

— Вот они какие, дети-то ныне! Его просишь, разговариваешь с ним, а он хотя бы слово сказал в ответ.

Конечно, верзила хотя и обратился к водокачке, но говорил не для китайца и ребятишек, а для Петьки, которому должно было устыдиться его слов или, прельстясь платой, взять ведро и подставить себя под пули.

Мальчики, по примеру Петьки, сбегали по разу к проруби и повезли домой четверть кадушки воды. А верзила, топчась на месте, все еще восклицал:

— Возмутительно! Это просто возмутительно! И возможно, что он еще сын хороших родителей!

Петька не отрываясь смотрел за реку. Наблюдать бой было интересно. Каппелевцы еще раз попытались атаковать. В сторону города побежали цепочкой маленькие люди; они припадали к снегу, потом вскакивали, и что-то похожее на крик можно было уловить ухом в секундной тишине, прерываемой пулеметным треском.

Люди бежали, нагибаясь, и, казалось Петьке, бежали очень медленно. Некоторые из них на миг увеличивались в росте, выпрямлялись и падали; другие сразу совались ничком, выпуская из рук винтовку.

— Этих, наверное, ранило, — говорил Петька китайцу и спрашивал его: — Как твоя думай, сейчас наши в атаку пойдут?

Китаец взглянул на Петьку, опустил глаза и сказал:

— Моя мало-мало чего знай! — И, махнув рукой, пошел к проруби.

Пули, перед этим очень редко шлепавшие в водокачку, зашлепали чаще и взвизгивали в рикошетах от льда и мерзлого берега.

Китаец действовал совершенно спокойно, как будто, кроме солнца, сияющего на небе, кругом не было ничего. Он удачно зачерпнул воды и медленно начал подниматься по обледенелым ступеням — ямкам в снегу.

В это время пуля тинькнула по жестяному ведру. Вода струйкой потекла китайцу на ноги. А он поставил деревянную бадью и, повернув ведро, старался заткнуть дырку тряпочкой.

Никто не слышал, как ударила вторая пуля; она попала китайцу в голову. Падая, он опрокинул деревянную бадью; вода хлынула под гору, смачивая его синюю куртку и смывая тонкий слой снега. Вода сбежала, и чистая льдина неожиданно засияла на солнце. Сверху казалось, что тело китайца лежит на голубой сверкающей плоскости, приподнятой над снегом.

К вечеру стрельба затихла, и к Петьке прибежал Королек.

— Мой отец там, — показал Королек в заречную сторону. — Они паровозное депо защищали.

— Счастливый ты, — вздохнул Петька. — Я вот так и не знаю, где мой отец. Теперь, конечно, он не живой, а то бы написал.

— Приедет, — попробовал утешить Королек. — Ты говоришь, — написал бы, да почта, однако, не ходит.

Королек заметно вытянулся за время разлуки. Петьке показалось, что у Королька теперь росли только шея да ноги, а сам он делался тоньше.

Петька рассказал Корольку, как он воевал с черными гусарами и был ранен.

— Ранен! Врешь!

Петька показал шрам и справку и продолжал рассказывать, как он жил и работал у Моти и Володьки и как они возили партизанам хлеб в тайгу.

Можно было заметить в рассказах Петьки маленькую перемену: теперь они стали короче, и если раньше Петька выходил в них героем за счет силы и бесстрашия, то теперь хвастался своим умением работать и с умом выйти из всяких переделок.

Корольку о себе рассказывать было нечего.

— А где Панко? — спросил Петька. — Может быть, он слышал о Никешке?

— Панко устанавливает советскую власть. Мотается день и ночь, даже домой не приходит.

Королек очень жалел, что ему не удалось попасть за реку и участвовать в перестрелке, и он говорил:

— Дали бы нам по винтовке, вот бы мы тем показали! Верно?

— Да мы там сами найдем, — кивнул Петька в сторону затихшего поля.

— Так пошли, — загорелся Королек.

— Нет, сегодня дотемна не успеем, — остановил Петька.

На другой день ребята отправились через реку прямиком, без дорог и тропинок. Кругом углами торчал торосистый лед, занесенный снегом. Места, где лед был гладкий и ровный, Петька обходил или шел крайне осторожно, боясь провалиться в заснеженную промоину: ускочишь[195] под лед — и поминай, как звали.

Дойдя до крутого берега и лазая по кустам, ребята всюду натыкались на пустые консервные банки. Они выделялись на корке наста снежными кочками. Это было все, что осталось от каппелевцев.

— Винтовки нам теперь ни к чему, пошли домой, — позвал охладевший Королек.

— Как ни к чему? Еще чехов придется вышибать, — возразил Петька.

Всматриваясь в кусты, Петька остановился, потом порывисто бросился вперед и воскликнул:

— Вот это да! Чур, на одного!

Оглядываясь по сторонам, он что-то быстро затолкал за пазуху и пустился к дому по своим старым следам.

— Дай одну, — просил Королек. — Товарищ ты или нет?

— Ну, на, — поделился Петька.

За рекой Петька добыл гранаты и одну иногда носил в кармане.

«Вот бы на меня бандиты налетели», — думал он, чувствуя себя смелее.

Однажды к нему, по старой привычке, привязался Генкин брат, Мизгирь.

— Ты чего толкаешься? — спросил Мизгирь Петьку, когда тот не уступил ему дорогу.

— А ты не видишь, куда идешь? — спросил Петька. Они стояли друг против друга. Петька внимательно следил за руками Мизгиря и, когда тот двинулся к нему, предостерегающе крикнул:

— Только тронь!

— Ты, видно, забыл, опять хочешь? — спрашивал Мизгирь, наступая.

— А ну, отойди, а то худо будет! — предупредил Петька. И, когда Мизгирь замахнулся, Петька отскочил в сторону, выхватил гранату и стукнул ею Мизгиря по голове.

Мизгирь не почувствовал боли от удара гранатой, но его всего передернуло, и он, пятясь, таращил на Петьку глаза, а когда поравнялся с открытой калиткой, то одним прыжком ускочил к себе на двор. С этой поры он на Петьку не налетал и даже разговаривал, как с равным.

Петьке так и не пришлось применить в настоящем бою свои припасы. Белочехи внезапно ушли, «уклоняясь от встречи» с ним, и в тайнике — в старом сапоге под кроватью — остались неиспользованными две гранаты-бутылки.