Приезд Петьки для матери был совершенно неожиданным. Мать плакала от радости, а он ее утешал:

— Теперь мы с тобой, мама, проживем хорошо: мука у нас есть, дров я достану, и ты не будешь мерзнуть.

Петькин заработок был очень кстати. Мать так похудела и ослабла, что не могла даже поднять квашню. Петька перенес квашню к столу, месил тесто, а мать не могла им налюбоваться. Он окреп, возмужал. От истощения после работы у Полканова не осталось и следа.

— Мама, а где мой стол? — спросил Петька, зайдя в свою комнатушку.

— Так вот же он, — показала мать на стол, за которым только что пили чай.

— А обеденный?

— Обеденный взяли Сожевы.

— Какие Сожевы?

— А вот те, что поселились после фон Краузе в большой комнате. От «перелетных птичек» им в наследство осталась куча сору, грязное тряпье да разбросанные по полу карты, как в игорном доме. Все эти порхают, как перелетные птички, право, — «ни забот и ни труда». Тамара Савельевна мужа зовет Гуленькой. Они попросили у меня кое-что из обстановки на два–три дня и до сих пор не отдают, и разговаривать не хотят. Тамара Савельевна оказалась ужасной женщиной, она и галоши мои забрала.

— Они и стулья взяли и папину кровать? — спрашивал Петька, обходя комнаты.

— Да, Гуленька и в сундук залез. Кое-чего я не нахожу. А как они меня оскорбляли! — пожаловалась мать. — Я хотела поехать за тобой, но не могла решиться из-за них оставить квартиру. Они меня даже хотели выселить.

От рассказов матери у Петьки пылали щеки, на переносье сбегались брови.

«Я у них все отберу обратно», — решил он про себя.

— Ты уж не вмешивайся, Петенька, — попросила мать, — у Гуленьки такой зверский вид, что я боюсь его. Он еще что-нибудь сделает с тобой. Этот человек дошел до крайности, бежать ему уже больше некуда.

— Хорошо, мама, не беспокойся, — успокаивал Петька, избегая давать матери какие-нибудь обещания.

«У Гуленьки „зверский вид“», — подумал Петька и постарался сердито насупиться перед зеркалом.

В этот момент мать взглянула на него, и ей внезапно открылось, как изменился Петька. Лоб теперь не выпирал шишками, как раньше, стал не таким большим, но зато ровным; губы стали тоньше, уши не торчали в стороны. Все как-то подтянулось, стало пропорциональным, и даже исчезли веснушки.

Как только мать ушла на службу, Петька направился к «гуленькам».

Гуленька еще спал, когда Петька забарабанил в дверь. Тамара Савельевна тревожно откликнулась:

— Кто там?

— Это я, Петька.

— Чего ты хочешь? Мы еще не встали…

— Ничего, вставайте. Довольно вам.

Тамара Савельевна не причесанная стояла у стола с грязной посудой, приготовляя мужу какую-то болтушку, заменяющую привычный «кофе в постели», а Гуленька, высунув из-под одеяла небритый подбородок, таращил на Петьку изумленные глаза.

Увидев Гуленьку в постели отца, Петька вскипел еще больше и, подходя к Тамаре Савельевне, сказал сквозь зубы:

— Ну, убирайте свои черепки с моего стола! А ты выкатывайся с постели. Теперь власть Ревкома.

Петька твердо смотрел в вытаращенные от изумления глаза Гуленьки и Тамары Савельевны. Через несколько секунд их молчаливое изумление перешло в бурю столь стремительно, что у Петьки едва не лопнули барабанные перепонки.

— Мальчишка! — завизжала жена.

— Щенок! — рявкая, вторил ей муж.

— Вон отсюда! Вон, вон! — кричали оба супруга, вместе наступая на Петьку. Но он стоял непоколебимый, не двигаясь с места.

Прохожие останавливались у окон, прислушивались к крикам и уходили прочь, качая головами. Соседи начали стучать в стену. Неодетый Гуленька в сотый раз подбегал к Петьке со сжатыми кулаками. Еще вчера он бы стукнул его, схватил за шиворот и выбросил бы за дверь. Но сегодня город наводнили партизаны и вооруженные рабочие. Всюду какая-то путаница… чехи, японцы, французы, англичане, американцы и сербы уезжают… Красная Армия подходит…

«Наверное, Петька большевик», — думал Гуленька, и это его удерживало.

Петька стоял в гордой позе. Но оглушенный и ослепленный мелькающими перед носом волосатыми кулаками и скрюченными пальцами с когтями, он не двигался и не произносил ни слова. Это-то больше всего и смущало рьяных супругов. Скажи Петька хотя одно слово, и эффект был бы нарушен, а молчание говорило за большую внутреннюю силу Петьки и его правоту.

— Ну-у! — сказал Петька, использовав для короткого возгласа весь запас дыхания, и Гуленька начал покорно скатывать матрац, очищая кровать.

Тамара Савельевна, глядя на мужа, нехотя принялась составлять посуду с захваченного у Зулиных стола.

— Надо бы и не разговаривать, а прямо гранатой… — проговорил Петька, закрепляя свою победу.

Гуленька вздрогнул, представляя себя и Тамарочку разлетающимися на куски в дыму разрыва бомбы, брошенной безумным мальчишкой.

Петька, пятясь, вынес из комнаты кровать, потом стол и стулья.

— Галоши! — потребовал Петька, вновь появляясь в дверях.

Тамара Савельевна обтерла галоши и подала их Петьке.

Гуленька вскидывал руки вверх, в отчаянии хлопал себя по ляжкам. За штанами болтались незастегнутые подтяжки, и казалось, что Гуленька даже спиною своей выражает горе. Глядя на него, «Тамуся» плакала.

Торжествуя, Петька запер комнату на замок, так что теперь «гуленьки» должны были ходить в кухню через улицу, и бросился к Корольку, но не застал его дома.

На перекрестках толпились вооруженные дружинники, и тут за короткое время Петька пополнил сведения о происходящих событиях и узнал о расстреле Ревкомом Колчака[188].

Петьку поразила суета возле казарм. Чехи поспешно распродавали из захваченных складов все, что не могли увезти. Перекупщики-старьевщики хватали у чехов пачки подержанного обмундирования, а легионеры брали любые деньги, так как иначе должны были бы все оставить бесплатно. Не имеющие никакой цены колчаковские деньги могли им служить для обмена на золотой запас России, тысячи пудов из которого Колчак передал интервентам.

Соблюдая приказ Ревкома, дружинники ни во что не вмешивались: чехам предоставлялась возможность свободно уехать.

Над городом появился американский аэроплан, и какие-то провокаторы из-за углов стреляли в него из винтовок. Аэропланов Петька до сих пор не видел и смотрел вверх с любопытством.

На всякий случай выпалил в небо и японский часовой, стоявший у ворот казармы. Выстрел часового не понравился японскому офицеру. Офицер издали закричал на солдата, а подбежав, трескуче выругался и что-то скомандовал.

Часовой вытянулся, взял винтовку за плечо и, далеко выбрасывая ноги, пошел в казарму. Японцы нового часового не поставили, только на казарменном дворе поднялась суета и беготня.

Подобные события происходили не в первый раз на глазах мальчишек, и, пока настоящая власть не все забрала в свои руки, они были хозяевами на улицах и в брошенных учрежденческих домах, двери которых оставались открытыми настежь.

Озираясь, по улице робко шел соседский парнишка Генка. Увидев Петьку, он очень обрадовался и торопливо заговорил:

— Петька, пойдем походим. Ей-богу, чего дома сидеть?

Он упрашивал Петьку очень горячо, потому что идти один побаивался.

Заметив мальчишку, согнутого под тяжестью кавалерийского седла с одним стременем и со срезанной кожей, не известно к чему годного, Петька решил, что стоит провести более широкую разведку по городу. И они с Генкой побывали в местах, ранее совершенно не доступных для них.

Влетев во двор банка, ребята остолбенели: за углом, около черного хода, густо покрывали землю и мусорную яму рассыпанные бумажные деньги. Ребята моментально набрали толстенные пачки колчаковских кредиток по пятьдесят и двадцать пять рублей. Они были новенькие, хрустящие и хотя напечатаны только с одной стороны, но все же деньги из банка.

«Эх, — думал Петька, складывая бумажки так, чтобы не было видно белой, недопечатанной стороны, — если бы раньше мне найти эти деньги! Я бы у легионеров штаны купил».

Петька повертел пачку в руках и, вздохнув, швырнул прочь.

— Дурак, — зачем бросаешь? — изумился Генка.

— Возьму, — переменил решение Петька, — пригодятся растапливать буржуйку, хотя лучше бы найти полено дров.

Генка подергал двери черного хода в банк, но они оказались закрытыми.

— Куда теперь? — спросил он Петьку.

— Больше никуда не пойду, — сказал Петька и отправился домой.

Он пожалел, что до переворота не мог попасть в город. Ведь его, как «старого» партизана, приняли бы в какой-нибудь отряд. Правда, Ревком договаривался с интервентами «по-хорошему» и были лишь короткие стычки с беляками, но и в короткой стычке можно отличиться. Теперь, наверное, боев больше не будет…

Генка шел сзади и что-то канючил, и, только чтобы отвязаться от него, Петька обещал завтра сходить еще куда-нибудь.

Дома было скучно, Королек не приходил, и Петька принялся склеивать колчаковские деньги. Он намазывал клеем белую сторону, и получалась кредитка, на которой с обеих сторон было видно, что это пятьдесят рублей. Таких кредиток набралась толстая пачка.

Не дождавшись Королька, Петька снова отправился к нему. Не торопясь проходя мимо японских казарм, он заметил женщин, выходящих со двора. Женщины выносили маленькие мешочки крупчатки.

Моментально сообразив, в чем дело, Петька сорвался с места и помчался домой. Он поспешно собрал склеенные деньги и прихватил не нужные никому мамины сто рублей мелкими бумажками.

Весть о распродаже муки, риса и бобов разнеслась, как по телеграфу, и, когда Петька прибежал с деньгами, крыльцо маленькой деревянной кухни, стоящей во дворе казармы, было забито женщинами, которые старались опередить друг друга.

Петька решился на обходный маневр. Он заметил, что через черный ход кухни солдаты подносят мешочки со склада, стоящего поодаль. Улучив момент, Петька подскочил к такому носильщику и шепнул:

— На твоя бери, капитану не давай!

При этом он помахал деньгами, зажатыми в кулаке.

Солдат нес под мышками два пудовичка крупчатки. Он схватил пачку зеленых и рыжих бумажек. Один мешочек упал на землю, второй он бросил Петьке на протянутые руки. Едва успев закончить сделку, Петька увидел, что на крыльцо высунулся каптенармус и махнул рукой перед лицами покупателей, выкрикнув при этом:

— Исе!

Мать обрадовалась Петькиной покупке, а когда он сказал, что деньги взял на столе, — она удивилась, как дешево продают японцы такую хорошую муку.

— Дешево, потому что мука наша. Так все говорят. Они удирают, и им не увезти всего, что нахватали, — объяснил Петька. — Да я ему вон какую пачку дал, — неосторожно добавил он.

— А где ты взял? — последовал вопрос.

— Сегодня во дворе банка на помойке нашел, они были недоделанные, так я склеил.

— И тебе не стыдно?

— А пусть! Это все равно мука наша. Они ее украли…

Хотя мать как будто рассердилась и не продолжала разговор с Петькой, он считал себя правым: японцы украли у них, и хорошо, что он хоть каплю из этого вернул измученной матери.

На другое утро, едва мать ушла из дому, Генка постучал в окно. Ребята отправились к опустевшим казармам.

— И верно, ушли, — убеждался Генка, заглядывая в окна. — Пойдем поглядим, — звал он Петьку войти внутрь.

Было видно, что уходили японцы поспешно. На топчанах, заменявших нары, были оставлены круглые соломенные валики, зашитые в холстину.

— Неужели это подушки? — удивлялся Генка.

Он с увлечением собирал гладко выструганные палочки, исписанные непонятными знаками. Петька поднял такую палочку, осмотрел ее и, обозвав Генку барахольщиком, спросил, — куда ему эти лучинки.

— Что ты! Это иностранные палочки! — ответил Генка, не понимая, как можно сомневаться в ценности сосновых палочек, выструганных и исписанных японскими солдатами. — Может, тут целая игра.

— Все равно никогда не узнаешь, что это за игра, — возразил Петька. — Вот лучше бы дров где-нибудь раздобыть.

У Зулиных от поленницы дров оставалось всего лишь два кряжистых обрубка, которые даже «гуленьки» не решились украсть. Петька расколол, скорее разрубил, коряги на куски, а щепу собрал для буржуйки.

Быстро кончились последние щепки, и буржуйка, холодная и рыжая от ржавчины, наводила уныние и подчеркивала обедневшую обстановку комнаты. От холода страдала простуженная мать. Сам Петька, прибегая с улицы, не мог согреться, и перед ним встала во всей ее сложности неразрешимая проблема добычи дров.

Недостаток дров был общим несчастьем, потому люди тянули в свои печки что попало. Все промышляли, как умели.

Петька не раз засматривался на деревья, растущие вдоль панели по обеим сторонам соседней улицы. Это были высоченные вековые лиственницы.

Срубить такое дерево он не мечтал, да и сырая древесина плохо бы горела. Но Петька заметил на деревьях то, чего не видели другие: высоко над землей торчали в стороны многочисленные сухие сучья. Сухой сучок можно было бы спилить без вреда для дерева; такой запылает в печке, и они с матерью согреются.

Дождавшись темноты, Петька вышел из дому, вооруженный длинной веревкой. В этот час на улицах нельзя было уже встретить прохожих, а если кто по неминучей надобности вылезал из дому, то держался середины улицы, боясь подзаборников, канавников и других необычайных бандитов, добавленных воображением обывателей к обыкновенным налетчикам, раздевающим прохожих.

Облюбованная улица была самой глухой, и лучшего места для налетов трудно было придумать, поэтому Петька был уверен, что прохожие не помешают ему. Он подошел к осмотренному днем дереву, собрал веревку в руку и с ловкостью пристанских матросов, бросающих чалку[189], со всей силы швырнул веревку кверху. Веревка свистнула в воздухе и, перелетев через сук, опустилась свободным концом до земли.

На дороге показался человек. Он нес в руках толстую палку и поминутно оглядывался, придерживаясь середины дороги.

Петька заметил прохожего, когда натянул веревку и повис на ней, готовясь сломать сук. Петька притаился, человек поравнялся с ним и, почуяв недоброе, вздрогнул от шороха. Тут сучок неожиданно треснул сильнее револьверного выстрела. Прохожий шарахнулся, подскочил от испуга и бросился наутек.

Петьке не приходилось видеть такой резвости, и он не поверил бы, что так можно взять с места, как рванулся прохожий.

От восторга и смешанного с ним чувства презрения к трусости пешехода Петька свистнул, трус еще быстрее побежал, поскользнулся, шлепнулся и, издав какой-то утробный звук, хромая, скрылся за углом, оставив на дороге свою палку.

Не теряя времени, Петька принялся за второй сучок, свалил его и понес добычу домой.

Из двух сучьев, бесполезно торчавших на дереве, набралась охапка дров, достаточная, чтобы целых три дня отапливать вымерзшую и ставшую нежилой комнату. Петька, довольный собой, грелся рядом с матерью у открытой дверцы буржуйки и рассматривал тяжелую суковатую палку, поднятую на дороге.

Хорошо было сидеть у горящей печки. Если плюнуть на раскаленное железо, то плевок скатывался в белый шарик и долго бегал с места на место, как живой. А если плеснуть воды, то пар рванется столбом.

— Петя, зачем ты так шалишь? — спросила мать.

Петьке стало неловко, и он постарался объяснить матери то, что думал.

— Мама, вот дядя Витя говорил, что паровоз долго нагревают, разводят пары… а что, если выдумать так: накалить цилиндры… вместо того, чтобы воду кипятить, ее плеснуть в каленый цилиндр-то. Вот, наверное, будет сколько пару! Паровоз, наверное, так сразу подскочит! А силы, силы в нем будет сколько: только смотри, чтобы железо не разорвало. На паровозе дров будут меньше жечь… вот увидишь, я изобрету…

Петька долго фантазировал, а мать улыбалась, слушая его. Так они просидели до тех пор, пока угли в печке не погасли.