Станция и поселок при ней еще оставались в руках белых, но ходить из села в поселок можно было беспрепятственно, и две власти существовали рядом. У сельского совета не было сил помешать продвижению эшелонов чехов и войск интервентов, а колчаковцам подавно было не до того, чтобы покарать очаг советской власти, возникший во владениях «верховного правителя». Да и опыт показал, что это не так просто. Целые районы восстанавливали Советы, и белые не пытались их карать. Из этого примера «миролюбия» колчаковцев народ видел, насколько им сейчас приходится солоно.

Избы села под снеговыми шапками походили на теплые шаньги, намазанные сметаной. Редко мелькали в окнах огоньки; не ходили по селу, как раньше, ватаги парней с гармошкой. Люди жили настороженно, и мужчины держались больше по заимкам, хотя в обычное время зимой почти все съезжались в село.

Рубцов как в воду канул, и долгое время о нем не было известий. Потом он прислал весточку Моте: «Пока живой, а дела идут большие».

Слухи о надвигающихся переменах ползли со всех сторон. Новости передавали друг другу осторожно, с опаской, но с надеждой и нетерпением.

Колчака жали все крепче, а чехи отказывались ему помогать. С фронта у Колчака бежали насильно мобилизованные солдаты. Целые полки и батальоны переходили на сторону красных, а в тылу все время вспыхивали восстания и действовали партизанские отряды, число которых с каждым днем увеличивалось.

Петька беспокоился за мать, скучал по городу и собирался туда поехать.

Мать писала, что она сильно нуждается, что ему лучше подождать в деревне и что она сама бы к нему приехала, но нет возможности.

Королек тоже написал ему: «Хлеба у нас мало, он дорогой, а то, что ты врешь про шестой класс, у тебя не выйдет и у нас тебя оставят в четвертом на второй год». На этом переписка прервалась.

Однажды на рассвете морозного дня, когда звуки слышно за десять верст, все жители ясно различили, как пулеметная трескотня сливалась с залпами винтовочных выстрелов и разрывами гранат.

У железнодорожного моста партизанский отряд схватился с охраной. Одни говорили, что красные хотели взорвать мост, другие хвалили партизан, отбивших мост и не давших отступающим колчаковцам разрушить его. Одно оказалось бесспорным, — что белые удрали.

Прошел слух, что Колчак арестован. На следующий день этот слух подтвердился и разнеслось известие, поднявшее всех на ноги: власть перешла в руки Революционного Комитета.

Петька кинулся в поселок, чтобы узнать у дяди Вити, свободна ли дорога до города. Он нашел его на паровозе.

— Товарные поезда идут. До Перевалочной подбрасываем грузы. Городской вокзал еще в руках чехов, — ответил дядя Витя, поправив свою сплющенную, как блин, промасленную фуражку. Он посмотрел на Петьку с высоты паровоза и добавил: — Пассажирское сообщение в классных вагонах по расписанию и по проездным билетам не восстановлено, но, я думаю, что это тебя не особенно беспокоит.

— А как же с Перевалочной я в город попаду? — спросил приунывший Петька.

Машинист спустился на землю и, вытирая руки комком промасленной пакли, тихонько прогудел:

— Тут иногда проскакивают теплушки наших железнодорожных провизионщиков[182], так с ними можешь уехать. В крайнем случае давай на паровоз. А с Перевалочной на городскую станцию рабочих подбрасывает «кукушка» с тремя вагонами. Рабочие не оставляют мастерских и кое-что восстанавливают для советской власти. На Перевалочной да и в самом городе партизаны и рабочие установили советскую власть, а «гости» сматываются живой рукой.

На другой день Петька сидел и думал о доме. Как хорошо сейчас в городе! Огни, наверное, горят, в кино можно пойти с Корольком… зайти бы сейчас к нему неожиданно…

Сумрак залезал в комнату через нижние стекла в окнах и тенями расползался по углам; оттуда, казалось, поднимался к потолку и, крадучись, заполнял комнату.

— Знаешь, Володька, я уеду, — сказал Петька.

— Не пропустят.

— Ну да, не пропустят! Хочешь на спор?

— Тебе от матери попадет.

— Ничего; если бы она могла сама приехать, так давно бы приехала. Знаю я ее: откуда на письме эти кляксы водяные? Ясно, от слез. Тоже соскучилась. Отца нет, и мы врозь живем. Худо это. Хлеба матери нужно свезти; она, наверное, голодает. Непременно поеду.

Принятое решение Петька не откладывал в долгий ящик. На следующий день он в школе взял справку о том, что учится в шестом классе, потом спохватился и помчался в волость.

— Дайте справку, что я не белый, что отбивал село, — заявил он в сельсовете.

— Зачем тебе справку?

— Отцу покажу.

Посмеялись, но решили подтвердить, что Петр Зулин участвовал в партизанском движении.

— Печать поставьте и напишите, что ранен, — подсказывал Петька.

— Так печати у нас еще нет. Вот на орленом бланке[183], хочешь, напишу? — спросил бывший писарь, теперь помогавший Колесникову по письменной части.

— Давай, — согласился Петька.

Справка партизану, скрепленная царским орлом, выглядела забавно, но Петьку это не смущало. Однако, прочитав ее, он заметил, что о ране ничего не сказано.

— Так мы ж не знаем, — ответил писарь.

— А вот, саблей! — произнес герой и, задрав штанину, показал на левой ноге выше колена солидный шрам.

Писарь вновь обмакнул перо, после последнего слова точку переделал на запятую и дописал: «ранен».

— Вот это другое дело, — сказал Петька, складывая справку.

В тот же день он явился к Моте прощаться. Мотя была поражена настойчивостью и решительностью Петьки, но не смела его задерживать, а только сокрушалась:

— Все вы мужчины такие. И все-то вы взбулгачились[184]! Мой-то охламон[185] пишет, что из партизан его взяли и в городу заставили работать. Там теперь в комитете здешний Ляревич ворочает, так он оставил его в городе. Хотя бы на побывку явился, послала бы его, чтобы тебя до матери проводил. Белко-то, слышь, он нашел. Пишет, брата Ивана тоже встретил. Ивана дружинники отбили у белых, когда уж их вывели из бараков на расстрел.

Мотя была рада нагрузить целый воз продуктов для матери, но Петька не взял ничего, решительно сказав:

— Больше одного мешка мне не увезти, а Володька для меня уже приготовил.

Петька неуклюже ткнулся в Мотину щеку и, скрывая непрошеные слезы, торопливо убрался на улицу.

Он низко нахлобучил шапку и старался не смотреть на плачущую Мотю, когда она вышла на крыльцо и оттуда махала ему платком. Володька понукал лошадь, а у Петьки в ушах слышались прощальные слова Моти:

— Ох, и отчаянный ты, Петька!

— Хочешь, муки бери за работу; хочешь, забирай мешок денег, — предлагал Володька, — вон тетка Ермолаевна сколько их набрала. Им у нас никто не верит, а в городе, может, пойдут.

— Давай муки, — решил Петька.

— И то верно! Куда их, деньги. Теперь что керенки, что колчаковки — только стены оклеивать. Вот Дуня и Фроська на заимке керенками окна залепили, и вся польза от них.

Утром Володька насыпал Петьке полный мешок муки, и они поехали на станцию. На станции томились до вечера. Петька у всех спрашивал, когда пойдет поезд, но люди не могли ничего сказать толком.

— Эко дело, — сказал Володька. — Ну, ты тут устраивайся, а я пойду. Приходи в случае чего… Муку-то машинисту можешь оставить.

— Ладно, Володька, приезжай и ты в город к нам.

Прощаясь, сняли рукавицы и ударили по рукам, не глядя друг другу в глаза. Володька отъехал, а Петька постоял немного, посмотрел ему вслед и погнался за проходившим мимо железнодорожником.

— Дяденька, скажи, когда поезд с провизионщиками пойдет.

— Ты что, провизионщик, что ли?

— Вот-вот, дяденька, я и есть провизионщик.

— На четвертом пути ваш вагон, а поезд не знаю, когда пойдет.

Подхватив мешок, Петька отправился на четвертый путь. Там стоял не один вагон, а целый длиннущий состав из одинаковых товарных вагонов. На дверях у одних были замки, на других болтались пломбы, попадались и платформы, груженные бревнами, досками, железными понтонами[186] и еще чем-то, покрытым брезентом.

Придавленный мешком, с трудом переставляя ноги, Петька шел и не находил вагона с провизионщиками. Наконец из одной теплушки послышались голоса. Петька остановился и прислушался. Голоса стали яснее, говорили тут, за дверью.

Рядом с теплушкой была платформа, которую целиком занимала железная понтонная лодка. На край этой платформы, до которого Петька едва доставал плечом, он с трудом навалил мешок.

Между двумя рядами товарных вагонов Петька казался маленьким и затерянным. Дотянувшись до двери, он забарабанил кулаками в обшивку вагона. «А вдруг не пустят», и, чтобы придать себе больше уверенности, он принялся стучать изо всех сил.

— Кто там? — послышался из вагона ленивый голос.

— Открывай!

— Тебе чего? — спросил парень, высунувшись из вагона. — Это наш вагон.

— Как чего! Один, что ли, поедешь? — озлился Петька, как будто был вправе требовать себе места, и еще решительнее сказал парню: — Для тебя одного вагон сделан?.. Давай открывай шире! Залез вперед всех, да еще разговаривает..

— Будет вам спорить-то. Закрывайте двери, а то весь вагон настудите, пускай лезет, — сказала из глубины вагона невидимая пассажирка.

Мешок удалось пристроить около двери. Петька положил его на пол поперек входа, и он образовал порог, на который все наступали.

Весь пол теплушки до уровня нар был завален мешками, по которым ходили люди. На нарах и в темных углах тоже сидели и лежали провизионщики.

Теперь Петька был готов ждать отправления поезда сколько угодно.

Изредка кто-нибудь уходил на станцию справляться и приносил один и тот же ответ: «Пойдет когда-нибудь».

Из разговоров Петька понял, что провизионщики — это железнодорожники, получившие разрешение съездить по разовому билету за продуктами и провезти два пуда. Все набрали больше. Молодая женщина спрятала под нары поросенка; рябой мужчина вез гусей. Гадали, — удастся ли доехать, будут ли обыскивать, будет ли контроль?

Поздним вечером неожиданно поехали.

— Ночью контроль не придет, — с надеждой сказал парень.

— Да где там, — подтвердили другие.

Вагон трясло на стыках рельсов, Петька покачивался и клевал носом под стук колес. Временами он вздрагивал от холода и крепче запахивал полушубок. Печки в вагоне не было. Дуло в пол, дуло через стены, и, не выдерживая холода, он вскакивал на ноги, прыгал на одном месте и хлопал себя руками по бокам.

— Эк ведь тебя черти там ломают! — вздрагивал спросонья рябой мужчина, запрятавший под нары гусей.

Петька потерял счет остановкам, кое-как обтерпелся на холоде и уснул.

— Далеко ли отъехали? — спросил он, просыпаясь.

— Три станции.

— Что, уже утро?

— Рассвело.

— Так когда же мы доедем?

— Ну, днем-то он хлеще пойдет!

Действительно, поезд увеличивал скорость, и станции мелькали одна за другой. Но зато теперь, лишь колеса начинали дробно стучать на входных стрелках перед станцией, — многие с тревогой выглядывали из вагона.

Петька догадывался, что парень, не пускавший его в вагон, рябой гусятник и еще многие пассажиры едут на таких же правах, как он.

«Безбилетники» выскакивали еще до полной остановки и слонялись по перрону, будто им до поезда нет дела. Женщины, как наседки, сидели на своих мешках, стараясь без крайней надобности не покидать теплушки.

На одной станции Петька далеко отошел от вагона и подбежал к нему слишком поздно: двери были закрыты. Поезд двигался, у Петьки не хватило сил самому откатить тяжелую дверь вагона, на его крики никто не откликался, и поезд увозил все его богатство.

Петька бежал, вагоны все ускоряли ход, а силы убывали с каждой секундой. Видя, что ему никто не придет на помощь, он забежал вперед, вцепился в борт платформы и, подпрыгнув, повис возле громыхающего колеса. Женщина на перроне со стоном закрыла глаза, чтобы не видеть, как мальчишку перемелет под поездом. А Петька, извиваясь ужом, цеплялся за проволоку, которой была привязана понтонная лодка. Он кое-как забрался на платформу. Страх пришел позднее, когда он уже лежал около железной лодки. Казалось, что обязательно скатишься с узкого края платформы, и он перелез через борт лодки.

Петьку мучил холод. Он прижимался к железной стенке, стараясь укрыться от ветра, вихрящего снег и безжалостно щиплющего нос и уши. Оттирая лицо рукавицей, приплясывая и приседая, Петька не мог дождаться станции.

Когда поезд остановился, Петька выглянул из лодки, как суслик из норы, и, убедившись, что контроля нет, соскочил с платформы перед изумленными пассажирами.

— Смотрите, парнишка-то тут! — обрадовалась хозяйка поросенка. — А мы думали, что ты совсем затерялся.

— Жди, такой затеряется, — равнодушным голосом сказал рябой мужчина, закручивая папироску.

— Как ты не околел-то там, — чай холодно? — добродушно спросил парень.

Контроль пришел неожиданно: на маленькой пустынной станции вслед за парнем на ходу в вагон прыгнул один новый человек, затем другой. Петьке захотелось забраться под нары, туда, к поросенку, к гусям. Присев за спинами взрослых людей, он огляделся, завалился между двумя мешками, и старался втиснуться как можно глубже. Хозяйка поросенка заметила этот маневр и навалила на Петьку большой мешок с репчатым луком.

Контролеры на ходу поезда проверяли проездные справки, читали документы и спрашивали сидящих на мешках, чьи вещи, сколько весят мешки и что в них. Пассажиры старались уклониться от ответов на неприятные вопросы.

Петька лежал затаив дыхание. Из открытой настежь двери нестерпимо несло холодом.

— Ну все, что ли?

— Все, все, — ответили хором из разных углов.

— Пожалуйста, закурите, — предложил контролеру человек с гусями.

— Вы продовольствие проверяете?

— Продовольствие, да больше людей.

«А, дезертиров», — подумал Петька, которому надоело лежать под мешком, и, вспомнив о своей «партизанской» справке, он вылез наружу.

— Этот откуда взялся? — спросил удивленный контролер.

— Да я, дяденька, не дезертир.

— Каков шельмец! — засмеялся парень в крест-накрест затянутом ремнями полушубке, трепля Петьку за шапку.

— За мукой ездил? — спросил второй, хмурый и худощавый.

— Нет, дяденька, — ответил Петька, садясь на край своего мешка.

— А зачем едешь?

— Отвоевались, теперь домой пора…

— Хватит врать, все равно с поезда снимем, — сказал хмурый.

— Да нет, у меня партизанская справка есть, — защищался Петька под хохот пассажиров.

Тут поезд замедлил ход и в вагоне поднялась кутерьма. Петька и гусятник спрыгнули на землю следом за хмурым контролером, Петька сразу нырнул под вагон. На другой стороне поезда он почувствовал себя в безопасности и залез на понтонную лодку.

Вслед за хмурым на станцию ушли люди, документы которых оказались не в порядке. Ушел и парень, забрав свою котомку. На помощь молодому контролеру пришел красногвардеец с винтовкой. Он стоял снаружи, в то время как первый хозяйничал внутри вагона, готовя к высадке тех, у кого багажа оказалось намного больше нормы.

Из укрытия Петька с замиранием сердца следил, как через его мешок кувыркались другие. Он ждал, что вот толкнут ногой, свалится затоптанный, грязный мешок и он ни с чем приедет к матери.

Контролер выкидывал мешки, если только видел, что они больше двух пудов. Но их хозяева из вагона не вылезали. Только одна спекулянтка подбирала свои котомки и корзинки. Она относила их в сторону, набрала более десяти мест и все клохтала у своего багажа, как курица возле цыплят. Расстаться со своим добром она не согласилась бы ни за что на свете. Кроме этой тетки и часового, у вагона на перроне не видно было ни души.

Встревоженные шумом, под нарами заорали гуси, им отозвался поросенок. Контролер направился в глубь вагона, пробивая лазейку под нары.

— Ну-ка, лезь сюда, — позвал он себе на помощь красногвардейца.

Сбросив Петькин мешок на землю, красногвардеец залез в вагон.

Петькины надежды рухнули. Какая утрата для него могла оказаться еще тяжелее? Но его растерянность продолжалась недолго. Он мигом очутился рядом с мешками и крикнул хозяину гусей:

— Чего смотришь? Давай берись!

Мужчина понял Петьку с одного слова; они схватили мешок за углы и закинули его на платформу.

— Давай, давай! — поторапливал Петька, и они грузили в железную лодку все выброшенное контролерами. А контролеры тщетно старались добраться до поросенка.

Поезд был готов к отправлению, семафор открыт; машинисту не было дела до того, что происходило в вагоне провизионщиков, а может быть, он даже хотел им помочь и, получив жезл, повел состав, быстро развивая скорость.

Контролерам ничего не оставалось, как с поросенком выпрыгнуть на ходу и остаться на перроне перед одинокой спекулянткой.

Петька с платформы построил длинный нос парню, перетянутому ремнями, тот расхохотался и крикнул:

— Привет партизану!

Петька проехал перегон в железной лодке и еще раз основательно промерз, но зато после чувствовал себя героем, раздавая женщинам их котомки.

— Молодец парнишка, — хвалил Петьку гусятник, — и себя спас, и других выручил.

Провизионщиков до конца пути не тревожили, но до города они не доехали одной остановки. Тут теплушку отцепили и состав начали расформировывать. Контролеров бояться было нечего, но ночью в городе могли ограбить, и все приехавшие решили ждать утреннего рабочего поезда.

Измученный бессонной ночью Петька валился со скамейки.

— Только бы не проспать поезд, — твердил он себе и, конечно, уснул, ткнувшись лицом в свой мешок.

Проснулся он от холода. Холод забирался от шеи к груди и особенно донимал ноги. Встрепенувшись, он огляделся. Внешне все было в порядке: мешок тут. Только народу около Петьки прибавилось и не было старых соседей с мешками.

— Этот в город идет? — спросил Петька о подошедшем поезде и, забыв об обычае покупать билеты, кинулся к вагону, влез на площадку, заполненную едущими на работу людьми.

— Поздно чего-то первый поезд ходит, — удивился Петька.

— Ты бы дольше спал. Первый-то давно прошел, — ответили ему.

— Ну и ловко! На морозе поезд проспал! — заливался парень в засаленной куртке. — Ой, не могу! Уморил ты меня совсем.

Немного успокоясь, парень тронул мешок ногою и спросил:

— Это что у тебя, мука?

— Мука, — подтвердил Петька, недоверчиво глядя на парня.

— Ну, а как же ты пройдешь?

— Я еще два пуда унесу…

— Да не в том дело, а беляки и чехи на вокзале… Они тебя «проверят», и попадешь, как щуке в зубы.

— Проверяют? — переспросил Петька, и по его лицу видно было, какой конец своего путешествия он представил.

— Домой везешь муку-то? А дома кто? — спрашивал парень.

Люди в засаленных спецовках стояли и слушали. Оглянувшись по сторонам, парень сказал:

— Надо провести мальца, а то засыплется.

— Ты не бойся, — говорил он Петьке, выходя из вагона. — Мы твою муку не украдем.

Рабочие шли плотной группой, а в середине, где-то между ними, подхваченный руками четырех человек, плыл невидимый Петькин мешок, а он, перемазанный и чумазый, шел сбоку, очень похожий на подмастерье, и не вызывал ничьих подозрений.

Вся группа двинула не к вокзалу, а между путями, составами и мастерскими. Проходя мимо дыры в заборе, парень сказал Петьке:

— А ну, сигай туда!

Вслед ему рабочие вытолкнули мешок, а сами пошли на работу.

Оглядевшись, Петька зашагал по пустынному проезду. Он вскоре встретил попутную подводу и подрядил[187] возчика за ведерко муки.