На селе вздохнули с облегчением: стало известно, что Красная Армия заняла Омск и успешно продолжает наступление.

По этому случаю Совет созвал общее собрание граждан в пожарном депо, где Петька впервые выступал в спектакле. По сторонам сцены, где когда-то висела разрезанная декорация фотографа с луной и лебедями, были натянуты кумачовые полотнища. Теперь пожарное депо называлось, клубом.

Ребятам дали подводу и приказали привезти пихтовых веток. Оравой распоряжался Федька Колесников, сын председателя Совета. Петька ехать не мог, но притащился в клуб с костылем и в вязке гирлянд принимал живое участие. Гирлянды повесили над входом, над порталом сцены и поперек зала.

Председатель Колесников открыл собрание речью о доблести Красной Армии, потом он говорил о необходимой помощи партизанам продовольствием, одеждой, личным трудом; призывал по способности браться за оружие и нанести Колчаку последний, решительный удар с тыла.

После собрания пели «Интернационал», Петька старался сильнее всех, и получилось очень здорово.

Он проковылял на улицу в приподнятом настроении, но, оставшись один, призадумался: чем, собственно, помочь партизанам? Продовольствием и одеждой Петька не располагал. Чтобы взяться за оружие, нужен такой исключительно счастливый случай, как было при обороне села. Оставалось участие личным трудом, но что он мог сделать, передвигаясь с костылем?

Всю дорогу Петька не мог решить этот мучительный вопрос и продолжал размышлять дома, сидя перед коптилкой. Для этой коптилки он вылущил у большой репы середину, сделал фитиль из ниток и обмакнул его в растопленное смазочное сало, кусок которого нашел на кладбище паровозов[177], — получился светильник. Горящее сало трещало и давало больше копоти, чем света. Сидеть с коптилкой было можно, но читать или заниматься это освещение не позволяло.

— Володька, я буду варить мыло! — воскликнул Петька, озаренный внезапной идеей.

— За мыло все можно выменять, за мыло и керосин дадут, — подтвердил Володька. — Все коростой заросли… Только мыло варить — дело хитрое.

— Я мыло варил вот этими руками.

— Вари-и-и-ил! — недоверчиво протянул Володька.

— Ну да, варил. На заводе работал. Чего ты мне еще будешь говорить! Я в городе у мастера учился мыло варить. У него есть книжка — «Практик мыловар»; с этой книжкой не пропадешь: по ней не только мыло, и всякую ваксу можно варить. Я про мыло все наизусть знаю… Раньше мыло считали лекарством. История его теряется в глубокой древности. Римский историк Плиний говорит, что римляне переняли секрет мыла у галлов, а те — у финикиян. А где финикияне взяли, — никто не говорит, но они лечились мылом от чесотки. Лекарством оно было, — понимаешь?

— Врешь! Ну и вра-ать! — недоверчиво протянул Володька.

Не давая Володьке остыть, Петька продолжал хвалиться:

— Ядровое мыло, мраморное… вот какое мы варили. Котел чугунный у нас был… и формы. И сейчас сварим мыло и всего наменяем, даже ружье можем выменять, и партизанам всем поможем.

— Это верно, за мыло все отдадут, — начал сдаваться Володька.

— Давай варить! — воскликнул Петька.

— Давай! — согласился Володька.

— Вот где бы нам с тобою побольше сала взять говяжьего?..

— Да, скотское-то и с картошкой есть хорошо, — возразил Володька.

Петька не стал спорить о невозможном и постарался найти доступное:

— Эх, достать бы дохлую кобылу, вот бы мыла наварили кучу!

— Ну да, из кобылы не выйдет, — опять не верил Володька.

— Чего не выйдет! Уж я правду говорю. Я сам варил. Или бы добыть сала паровозного. Ты знаешь что! Поедем завтра к машинисту дяде Вите. У него выпросим сала, честное слово; он добрый и даст.

— А как бы у станции белые лошадь не отобрали, — сказал Володька.

— Ничего, задами проедем, и не увидит никто, — успокоил Петька.

Для варки облюбовали русскую печь и решили разводить огонь на шестке.

— Провоняете вы мне всю печку, — ворчала тетка Ермолаевна.

— Нет, что вы, тетя! — уверял Петька. — Наоборот, если добавить хорошего ароматного масла, то будет пахнуть хорошо, как туалетное мыло. Вот честное слово!

Мыловары нашли чугунок с выбитым краем, и Петька решил:

— Это у нас будет котел. Когда будем варить помногу, края надставим деревянной воронкой.

Петька распоряжался Володькой, как Исаич в свое время им. Петька даже пожалел, что над ними нет Полканова, а то потаскали бы они у него мыла, только держись. Для партизан он бы добыл без стеснения.

— Еще надо достать каустической соды, хотя на первую варку! Может быть, у Дуни на заимке есть, — спрашивал Петька.

— Нет, у Дуни нету. А знаешь, Петька, соду мы у Арона-аптекаря возьмем. Он лошадей лечит, и у него все есть, — подсказал Володька.

На другой день ребята с нетерпением погоняли лошадь, направляясь в станционный поселок за салом.

— Живет ли дома твой дядя Витя?

— Не знаю. Если не забрали, так непременно дома.

Дышалось как-то легко и кругом все казалось интересным, новым, и мир казался Петьке приветливым. Всех бы Петька снабдил самым лучшим мылом.

Дядя Витя спал, но его разбудили, и он вышел к ребятам, немного недоумевающий.

Петьке пришлось напомнить о себе.

— А-а! — наконец, узнавая, воскликнул машинист, — опять ехать хочешь?

— Нет, мы мыло варим, так нам сало нужно.

— Сало?

— Да, такое, каким у вас паровозы мажут.

— Много ли вам нужно?

— Пуд или два! — выпалил Петька.

— Фюить! — свистнул дядя Витя.

Петька не обращал внимания на Володьку, дергающего сзади за штаны, и продолжал горячо убеждать дядю Витю:

— Мы сварим мыло и для партизан достанем чего хочешь. Мыла им дадим и вам всего наменяем.

Усмехаясь, дядя Витя гладил небритый подбородок и, выслушав Петькину взволнованную речь, сказал:

— Пуд сала я не найду, а кусок фунтов на шесть есть у меня. Я его вам дам, только мне за это ничего не нужно.

Это уже было победой. Забрав сало, ребята летели домой, окрыленные надеждой: на первую варку наменяют сала, потом сварят еще и еще. И перед ними уже дымился целый мыловаренный завод.

— Вот только соли у нас нет, — сказал Петька.

— Ничего, у тетки возьмем немного. Потом ей отдадим, — утешил Володька.

Володька принес от Арона-аптекаря банку с мутноватыми кристаллами, а Петька заказывал кузнецу форму.

— Хмы! — сказал кузнец. — Форму просишь сделать. Какая форма, — это не важно, а что вложено будет в эту форму, это важно.

— Форму под мыло…

— Мыло — вещь народная. Неважно, какая будет форма ему: все равно обмылится кусок. Тут вес мыла играет. Больше мыла по весу, то и лучше. Давай закурим.

— Табаку нет, — ответил Петька.

— Без табаку какой разговор? Вот угощайся, — протянул кузнец свой кисет.

Петька хотел сказать, что он не курит, но побоялся и, для солидности и чтобы кузнец был сговорчивее, скрутил и поджег папиросу, толстую и вонючую, как горелая шерсть. От крепчайшего самосада у него кожу стягивало на затылке, слезы капали из глаз, но он мужественно задыхался, стараясь не показать своей слабости.

Кузнец был рыжим, ярким, как огонь, и имел десяток бледных и рыжих детей, воспитанных в «страхе божьем». Он никак не мог выбиться из нужды, потому что читал библию в то время, как нужно было оковывать телеги. И тут, едва закурив, он сел на своего любимого конька.

— В библии про мыло не сказано. Библия — книга мудрейшая; если все поймешь — ума решишься[178].

Он курил долго, говорил ещё дольше. Пытался все разъяснить Петьке, а когда сбивался, то повторял: «библию поймешь — ума решишься». Петька не знал, как бы ему словчить и избавиться от папиросы, которую если и не куришь, то дым все равно лезет в нос и ест глаза.

Кузнец Яков поставил Петьку к мехам отрабатывать форму. Петька качал воздух, в горне шуршало пламя, искры и окалина летели от наковальни. Там в два молота месили красный податливый комок железного теста. И Петька увидел, что кузнецы куют наконечники для пик.

— Все еще куешь? — спросил он.

— Эге, успевай только делать, народ волной прибывает, — ответил кузнец.

Больная нога уставала; Петька, стоя у мехов, все прилаживался, как бы присесть. Яков заметил его попытки и, забросив поковку в колоду с водой, обернулся к сыну, который старательно заправлял палец в нос.

— Будет тебе прихорашиваться! — крикнул Яков на сына. — Возьми пол-листа кровельного железа да загни ему глубокий противень. — Вот глубина! — показал он ему четыре пальца.

Мыловары принялись за дело. На шестке русской печки они водрузили трехногий таганок, поставили котел и под ним разожгли огонь. Соду они размешали с водой в той же банке, а сало бросили в чугунок.

Петька, напрягая память, вспоминал различные рецепты и взволнованно говорил:

— Я знаю выгодный состав: из ведра воды выходит два ведра мыла. То есть не так, а надо взять… взять…

— Петька, а долго нужно греть сало? — спрашивал помощник.

— Грей до кипения. Дай-ка я помешаю.

Пригорающее сало потрескивало в котле и чадило. Володька, не привычный к аромату мыловарки, начинал морщиться.

— Нагреть до 80° Реомюра[179] и прибавлять жидкое стекло, — пробормотал, вспоминая, Петька, и тут же сказал: —Ну, жидкого стекла у нас нет и не надо. Оно только для веса. Соли воду!

— А сколько от этого будет градусов? — спрашивал Володька, держа последнюю пригоршню соли, украденную у тетки из туеска.

— Давай без градусов!

— Тридцать частей воды не соленой мы влили раньше, — соображал Петька, — теперь вольем за жидкое стекло баночку, да соленой воды двести частей. Поташа у нас нет, клади за него соды триста частей да лишнюю банку воды, — командовал Петька.

Володька, кое-как соображая пропорции «на глазок», вливал в котел растворы банку за банкой и добавлял еще воды, за недостающие химикалии.

— Примесь щелочи дает мглу! — изрекал Петька, как оракул, открывающий тайны мыловарения. — Черт ее знает, что это за щелочь, мы ее не клали. Вообще тут половина лишнего. Щелочь дает мглу, — значит, ее не надо.

В котле действительно была мгла, и, по более точному определению, следовало сказать, что там поднялась невообразимая муть. Все это кипело, выливалось на огонь, поднимающийся тогда кверху зеленым пламенем. Избу наполнял туман от пара и чада, воняло пригоревшим салом. Тетка Ермолаевна ушла на чистую половину, где лежала Володькина мать, и пригрозила ребятам:

— Ну, погодите, только запакостите у меня шесток, так я вам задам! Ведь если только матери рассказать — остатка здоровья лишить.

— Давай снимай, — нетерпеливо требовал Володька.

— Нет, рано еще, — останавливал Петька, выжидая время, и учил: — мыльный клей должен быть прозрачен и тянуться с лопаточки. Проба на язык должна давать укол. Попробуй-ка!

— Ей-богу, колет, — божился Володька, обжигаясь.

— Нет, что-то мутновато оно, — сомневался Петька.

— Да ведь, чудак, переварилось оно, наверное, уже давно, вот и мутное. А дальше варить еще хуже, давай снимем. А?

В этом случае Володька был неискренен и больше, пожалуй, боялся матери и хотел отделаться от чада и грязи, которую они развели по всей избе.

— Ну как хочешь, — сказал Петька, нехотя соглашаясь.

— Верно, верно, переварилось! Сжолько времени кипит, — убеждал Володька. Он отгреб огонь в сторону и, прихватив чугун тряпкой, снял его на пол.

— Ну, конечно, сварилось! Смотри, пар-то какой идет!

Вылитое в форму мыло не хотело застывать. Это вселяло тревогу, и мыловары недоверчиво смотрели на свое произведение, погружая палец в липкую массу.

— Погоди, застынет, — сказал Петька и вынес форму на мороз.

Через полчаса Володька говорил:

— Пощупай, как застыло. Аж звенит!

— Окаменело оно, так и должно быть.

Мыло вытряхнули из формы. Оно было светло-желтого ровного цвета и выглядело как магазинное «яичное».

— Жаль, наша форма не именная. Мы потом сделаем новую, со своей маркой! — И Петька начертил на бруске ижицу[180]; это должно было означать летящую птицу. — Назовем этот сорт «Чайка». Все мужики будут спрашивать, как кирпичный чай Кузнецова «Ласточку».

Для тетки Ермолаевны, чтобы задобрить, отделили кусок от первой варки и положили его на печку сушиться, чтобы было крепче. Остальное мыло Петька разрезал на куски и отправился променивать.

Но почему-то мыло их производства плохо покупали.

— Сами варили? — недоверчиво переспрашивали мужики и, глядя на кусочки, потерявшие свежесть, отсылали мыловара к своим бабам: — Кабы мыло было фабричное, тогда хлеба не жалко, а так спроси, как бабы знают.

А хозяйки предлагали в обмен одно молоко.

«А ладно, для начала променяю один кусок на молоко», — решил Петька, когда зашел к тетке Фатинье, живущей через улицу.

— Привыкнут и сами будут за нами ходить, упрашивать: «Только сменяйте», — говорил Петька, убеждая Володьку не огорчаться и выпить молока. — Будем менять на сало, а не сменяем, так мыло сдадим в Совет. Сала еще найдем. Пей молоко. Видишь, хорошее молоко, — хвалил Петька. — Хорошее молоко всегда прилипает к бутылке.

— А куда свое девать? — говорил Володька и, ворча, и только «для ради счастья начала» — согласился выпить кружку.

Фабриканты пили молоко, а тем временем тетка Фатинья топила баню и поглядывала на лежащее мыло. Она подходила к столу, пробовала пальцем, продавливала куску мягкие бока и, улыбаясь, говорила невесткам:

— И-и, милые, давно я по-хорошему не мылась. Все щелок да щелок, а тут с веничком да с мылом, словно в праздник светлый. Ну и молодцы пареньки, ай да ребятки!

Тетка Фатинья, как полагается, сначала согрелась на полке и, хорошенько вспотев, налила в таз горячей воды, намочила голову и принялась тереть волосы куском светло-желтого мыла.

Мыло быстро расползалось, кусок уменьшился, а пены от него не было.

— Что это, невестушка? Ни одной пузырники нету, — спрашивала тетка Фатинья. — Ай, волосы-то как слиплись! Батюшки, да что это?

— Да это никак сало, — сказала невестка, щупая и нюхая кусок. — С дегтем оно, что ли? Я ничего не пойму.

— Маменьки! Да что это будет? Несчастная моя головушка! Спицей, что ли, хоть разодрать волосы-то… Неужто выстригать?

Невестка, прыская со смеху, смотрела на тетку Фатинью, а та, раздирая волосы, причитала:

— Несчастная я, несчастная! Да что я буду делать? Сняли с меня головушку, проклятые, и не отмыть ведь никак!

Мыться тетка Фатинья больше уже не хотела. Красная от пару и злости, она летела через двор: «Ну погоди! Покажу я вам!»

— У тетки Фатиньи рука легкая и язык долгий, дело наше пойдет. Не зря я дал ей самый большой кусок: она нас расславит, — говорил Петька, мечтательно глядя на огонь лампы, зажженной по случаю торжества. Молоко было допито, глаза у него слипались; он сладко улыбался и почти спал.

Если бы над головой взлетел потолок или стены рассыпались, или в дом, клубясь в пламени серы, ворвался бы сам сатана, — ребята меньше изумились бы, чем тетке Фатинье.

Она со всей силой хлопнула дверью. Волосы у нее торчали сосульками, красные щеки тряслись, глаза сверкали. Наспех одетая, с прилипшими к шее листьями веника и с комком «чайки» в кулаке, она хрипло спросила:

— Который главный мыловар?

— Я, — несмело ответил Петька,

— Ах, стервец! Так на ж тебе!

Петька едва успел нагнуться, как комок, словно замазка, влепился в стену над его головой.

— Чтоб вы сдохли, окаянные! Нет на вас язвы и погибели! — кричала тетка Фатинья, и удаляющийся крик ее был слышен из сеней, потом от ворот и где-то затерялся на улице.

Петька соскреб со стены лепешку и, ничего не понимая, смотрел на Володьку.

— Да тут просто сало. Эх вы, горе мыловары! — сказала тетка Ермолаевна.

Только теперь ребята догадались попробовать свое мыло. Оно хорошо намазывалось на пальцы, прилипало ко всему, с ним можно было делать что угодно, но только оно не хотело мылиться, и в этом был его единственный недостаток.

— Как же это получилось? Раньше из всего варили и хорошо выходило, а тут сало — и вот тебе на! — недоумевал Петька.

— Видно, ты все перепутал, — упрекал Володька. — А еще хвастал!

— Нет, какую соду ты принес? — спросил Петька, перебивая Володьку.

— Какую Арон-аптекарь дал.

— Не осталось у нас ничего?

— Нет.

— Пойдем к Аронке.

Арона — одновременно коновала и чеботаря[181] — недаром звали аптекарем. Сколько у него было расставлено по полкам разных банок! Он починял сапоги, шил новые ичиги и при случае занимался лечением скота, не отказывал в помощи и людям, если к нему обращались. Основными лекарствами у Арона-аптекаря были скипидар да деготь, но были и другие. Впрочем, банки с кристаллами медного купороса, белыми и желтыми порошками он редко снимал с полок. На многих банках не было наклеек, так он не помнил даже, где и что у него понасыпано. Из всех специй он сам употреблял только желтый крон, насыпая его по углам от тараканов. Тараканы дохли плохо, и Арон говорил:

— Привыкают организмы к яду. Да и ученые они, больше моего понимают: недаром со мною живут.

Поздних посетителей Арон-аптекарь встретил довольно спокойно.

— Ишь ты, какое дело образовалось! Видно, я вам гипосульфит или чего другого заместо едкого натру дал. А он-то у меня в другой банке, видно, лежит, если только есть он у меня. Всяко бывает, на то она и химия, — утешал Арон-аптекарь. — На-те, пожалуйста, варите, бесплатно отдам… она мне ни к чему… А бросили бы вы мыло варить! Идите ко мне сапожничать. А? Я вас мигом научу, и всегда будете сыты.

У тетки Фатиньи оказалась не так легка рука для начала, но язык действительно долгий. Поэтому вечерами Петька вздрагивал при шорохе в сенях и озирался на дверь. Но, к счастью, тетка Фатинья была пока единственной покупательницей.

Нераспроданные куски «чайки» побросали в чугунок. Против ожидания, вторая варка дала прекрасное мыло, очень едучее и мылкое. Теперь мыло испытали до выпуска в продажу. При стирке его уходило очень мало, и если долго стирать, то оно съедало кожу на руках.

Петька послал с Ермолаевной кусок тетке Фатинье, чтобы она «заткнулась».

— Предупреди: пускай глаза бережет, а то окривеет, — сказал он Ермолаевне в напутствие.

Тетка Фатинья на этот раз похвалила мыловаров.

Новый сорт мыла назвали «надежным». Можно было бы варить и снабжать партизан, но у Арона больше не было соды и неоткуда было достать сала. Единственный недостаток Петькиного мыла открылся позднее: после нескольких стирок белье у тетки Фатиньи ветшало и рассыпалось.