Колчаковцы десятки раз посылали карательные отряды для усмирения населения. От жестоких расправ сибиряки понесли много жертв, но запугать их колчаковцам не удалось. Всюду возникали новые крестьянские отряды, а отдельные группы сливались в партизанские полки.

Петька видел, как в тупике железнодорожных путей разгрузился невиданный доселе отряд «святого креста»[173]. На развернутом алом знамени был вышит большой серебряный крест и надпись: «Сим победиши».

В отряд были навербованы монахи и бородачи из старообрядческого купечества. Они называли друг друга братьями и винтовки держали, как колья. Посылая такой отряд, колчаковцы, видимо, надеялись больше воздействовать на крестьян видом отряда и пением «церковно-походных» песен.

На подмогу «крестоносцам» выгрузились кавалеристы в черных и голубых френчах.

«Это вперемежку черные гусары и голубые уланы. Факт!..» — решил Петька. Он и не знал, что запившихся и отупевших в карательных экспедициях кавалеристов белые всерьез называют черными гусарами и голубыми кирасирами. На их знамени тоже было написано «Сим победиши», а на другой стороне нарисованы череп и кости.

— Что крест, что косточки, — проворчал деповский рабочий, не стесняясь Петьки.

Петька почувствовал, что затевается недоброе, и побежал в село. Запыхавшись, он влетел в дом и неожиданно увидел Дуню, приехавшую с заимки. Петька вцепился в рукав Дуниной кофты и настаивал, чтобы известили партизан о приготовлениях белых.

— Поди-ко не знают они! — усмехнулась Дуня. — Да партизанская разведка прямо из Омска, из главного штаба о том извещает. Партизаны-то, поди, уже в село пришли.

«Видно, партизанская связь работает хорошо… Значит, не один дядя Вася у белых служит, — подумал Петька и покосился на Дуню, перебиравшую свои травы. — Не то ворожит опять, не то лечить кого собралась…»

Дуня заваривала травы из своего запаса и разбирала чисто вымытые тряпки, свернутые, как бинты.

Не успел Петька выйти из дому, как раздалось несколько винтовочных выстрелов, по улице проскакали конники и по избам застучали на общий сход: партизанская разведка прискакала впереди главных сил, обезоружила колчаковскую милицию и собирала всех на митинг.

Примчавшиеся к волости Петька и Володька поразились тому, как все быстро делается. И на телегах, и пешком, и верхами прибывали новые отряды. Обе улицы села и площадь у волости были вскоре запружены народом. По дорогам уже стояли заставы.

На крыльцо волости вышел командир сводного партизанского отряда. Был он одет в ладно сидевшую кожаную тужурку, к поясу пристегнут маузер в деревянной кобуре, на ремне — бинокль.

Командир поднял руку, на расшумевшихся зашикали в толпе, и партизан начал свою речь. Он сказал, что Красная Армия бьет белых по всему фронту, что конец Колчаку приходит неминучий и, как бы в газетах ни кричали о победах верховного правителя, — ему приходится смазывать пятки. Не сегодня-завтра красные возьмут Омск. Колчаковские прихвостни гужом[174] тянут к востоку.

— Нам ли сидеть сложа руки и подставлять шею под топор, когда вся Россия от юга до Якутска охвачена борьбой с белыми? — сказал партизан, и Петьке показалось, что эти слова относятся прямо к нему.

Командир снял серую папаху. Его чисто выбритое молодое лицо было решительно. Он говорил, что белые хотят разгромить село, сжечь его и расправиться с населением, что недавно только в соседнем селе каратели перестреляли сорок неповинных жителей и столько же замучили пытками.

— Знаем! Испытали эту сласть! — выкрикнули из толпы.

— Каратели хотят уничтожить народное движение, пройти с огнем и мечом по нашей местности, но не выйдет! Дадим отпор белякам, чтобы дорогу на село забыли и не помышляли бы проливать неповинную кровь, — говорил партизанский командир и видел, что толпа сплочена единодушным желанием защитить село и дать карателям бой.

Командир закончил свою короткую речь, партизаны стояли молчаливыми рядами, и перед ними колыхалась толпа народа, уже требующего, чтобы их вел командир.

— У кого есть оружие, — включайся в оборону, иди в наши отряды. Остальным гражданам взять ломы, лопаты и кайлы и немедля выходить копать окопы. Дорога каждая минута. По местам, товарищи! — распорядился командир.

Отряды партизан двинулись к окраине села. За ними толпой повалил народ. Люди, по пути забегая домой, хватали инструменты и выскакивали обратно.

Главный командир и еще несколько человек пока остались в волости.

Володька убежал за лопатой, а Петька ужом проскользнул в волость. Большая комната была наполнена людьми. Все курили и оживленно обсуждали план обороны. Из маленькой комнатушки, где раньше заседал волостной старшина[175], доносился голос командира.

С первых слов Петька узнал, что из арестантской тюрьмы при волости освобождены захваченные белыми партизаны и жители села, заподозренные в связи с партизанами. Эти люди требовали оружия и готовы были стоять насмерть при защите села.

Партизаны пришли по левому берегу реки Муры; там у них был оставлен заслон, чтобы предупредить удар с фланга. Нападения со стороны реки Жиганки повстанцы не боялись: они сами могли на лодках забросить отряд в тыл белых. Оставалось защититься от лобового удара при наступлении на село по прямой дороге от станции. Тут надо было ждать напора белых, и тут сосредоточивалась оборона партизан.

— Оружия у нас мало, — сказал командир, выходя в большую комнату. — От здешней милиции досталось только три винтовки да сабельки. Мы все начинали с вилами да с дубинами… Помаленьку обзаводимся…

— Так дай же хотя эти винтовки! — требовал у командира бледный небритый человек в одежде вольного покроя, но с тяжелым тюремным запахом.

— Смирнов! — позвал командир своего ординарца. — Вооружи товарищей до зубов, — и, усмехнувшись, добавил: — каждому дай по предмету.

Получившие винтовки тотчас захлопали затворами, а вооруженные саблями пробовали их на изгиб и проводили пальцем по тупому лезвию:

— Что обух, что лезво!

— Ты смотри, паря, не сломай оружие! — предупредил Смирнов крепкого мужика, гнущего клинок.

— Надо быть — жандармские, неточеные, — с пренебрежением ответил тот.

— С винтовками отправляйтесь в роту Закутного, а с саблями погодите здесь, — сказал командир. Он приказал расставить по флангам обороны пулеметы и распорядился о патронах. Петька совсем было подался к двери, когда командир вновь обратился к сабельщикам и оставшимся в волости партизанам:

— Беляки для психической атаки возят отряд «святого креста»; мы тоже встретим их «с психикой». Оружия мало, а удар придется выдержать тяжелый. Мобилизуем коней у населения и в помощь нашим конникам составим отряд кавалерии. Пусть хозяева садятся на своих коней, пусть — их парнишки, все равно. В первых рядах атакуют наши вооруженные конники, ну а дале — кто с пикой, а кто с ручным «пулеметом». Возьмем их «на бога»[176]. Хорошо действует. У нас это испробовано. Давай, Смирнов, раздай «пулеметы» и собирай коней!

— Получайте, — сказал Смирнов, вытряхнув из мешка десятка полтора деревянных трещоток. — По слуху гармонист проверял, — улыбнулся он.

Дальше Петька слушать не стал и опрометью кинулся прочь. Он вспомнил заповедные короткие пути по крышам, перемахнул через поповский огород, теперь совсем запущенный, и, пробежав проулком, пустился на окраину села — искать Володьку.

Он бежал вдоль свежих траншей, опоясавших село. Мелькали лопаты и кайлы, летели комки земли. Петька был в отчаянии: уходили драгоценные минуты, а Володьки нигде не было видно. Он проскочил было мимо большой ямы, которую рыли несколько человек для «пулемета», как вдруг из глубины донесся знакомый голос:

— Ух, язви тебя! — ругался Володька, стараясь на камне выправить смятую лопату.

— Володька! Брось ты, айда домой, дело есть…

— Што ты, ошалел, что ли? Все работают, а мы домой.

— Бабы закончат, а нас в кавалерию возьмут… Есть приказ — все на коней. Айда, бежим… По домам коней забирают.

— Как это — коней забирают?

Володька бросил лопату, и они во весь дух пустились по длинной улице села.

— В атаку пойдем, — продолжал Петька на ходу. — Они пулеметами нас, и мы пулеметами…

— А вдруг коня убьют? — сказал Володька и остановился.

— Чего еще! — закричал в отчаянии Петька. — Приказ такой дан. Если сам не поедешь, другого посадят.

— Однако лучше самому, — сказал Володька, и они снова наддали ходу.

Прибежали они вовремя: со двора, под командованием Смирнова и под благословение Дуни, мужик выводил Буланого и Карьку.

— Эй, стой! Так дело не пойдет… У нас свои казаки есть! — издали крикнул Володька.

— Вы на коней, а мы что, пешком, что ли? Наши кони, мы и воевать будем! — кричал Петька, и в его голосе партизану послышались слезы; он махнул рукой и сказал мужику:

— Отдай коней; это, видать, будет лихая подмога.

Володька взял поводья из рук мужика, а Смирнов вновь спросил Петьку:

— А оружие у вас есть? А куда ехать-то, знаешь ли?

— Знаю. Собираться в Луговой балке, — ответил Петька, дипломатично умолчав об оружии.

— Ну то-то, — сказал Смирнов и поскакал вдоль улицы.

Повсюду из дворов выводили лошадей. Чаще всего выезжали сами хозяева. Когда все разом выехали, на улице стало необычайно людно.

Петька охватил шею полюбившегося ему меринка Карьки и что-то шепнул, а конь, словно почувствовал волнение мальчика, понюхал его плечо и с шумом выдохнул воздух.

— Ты, однако, чего на улице-то обнялся? Давай зануздывай да седелки с потником хоть надо надеть, раз седел нету, — сказал обстоятельный Володька, заводя Буланого во двор. — Тащи уздечки да седелки. За седелку хоть малость удержишься, а то слетишь в один миг…

Пестрый многолюдный отряд крестьянских всадников и сотня конных партизан собрались в редком леске с тропинками, протоптанными пасущейся скотиной.

Справа тянулись свежевырытые окопы, впереди была незапаханная в несколько верст шириною степь, а за степью бурлила река Жиганка. Река могла помешать маневрам наступающих карателей, А если бы партизаны прижали их к Жиганке да из-за ее крутого берега ударила бы засада, — белые оказались бы в гибельной ловушке.

Все приготовления были закончены, командир партизан подходил к занявшим оборону бойцам. Он строго предупреждал, чтобы не показывали себя и без команды раньше времени не открывали огонь. Стрелять решено было с тридцати–сорока сажен, когда даже из дробовика посланная пуля долетит до цели.

Крестьянская засада спешилась. Возле каждого партизана образовался круг людей с лошадьми на поводу. Все покуривали и слушали рассказы о боях за соседние села, о потере белых от налетов партизан, о том, как бьет Колчака Красная Армия, двигаясь на восток, и о том, как на юге и на севере красные громят интервентов, взявших в кольцо измученную Россию.

— Для устрашения объявили беляки приказ, чтобы во время ночевки войск в селах всех мужиков запирать в одно здание и при сопротивлении или нападении уничтожать, — сказал бородатый партизан и обвел взглядом посуровевшие лица слушателей. — Так как тут быть, и что ж мужики отвечают нам на это? «Бейте хлеще, — говорят, — чтобы нас затронуть не успели, а мы подможем», — закончил он с улыбкой, и люди облегченно рассмеялись.

Петька и Володька были заняты своими «пиками». Володька из дому прихватил два тонких сухих шестика, а Петька по пути заехал к знакомому кузнецу и выпросил наконечники. Теперь они насаживали железки на древко.

Вооружение других было не лучше. Были вилы, были и косы, привязанные к палкам. За плечами некоторых висели берданки и двустволки. Лишь партизаны были вооружены винтовками и саблями. Солидно щетинились над кустами пики, и Петька с удовольствием отметил, что у него пика не короче, чем у других.

Вдруг, как дыхание, пронеслась весть: «Идут!»

«Вот оно, настоящее-то!» — подумал Петька. Сколько раз в мечтах он видел себя на коне, летящим во главе отряда, преследующим врага, скачущим по горящему мосту и освобождающим узников из заточения. Рубка на саблях, меткие выстрелы неизбежно сопутствовали его подвигам.

Партизаны приготовились к атаке; за ними сгрудились крестьяне на неоседланных разномастных конях. Петька одним из первых вскочил на своего Карьку. В ожидании решительного момента он сжался в комочек, стискивая коленями бока лошади. Правой рукой Петька сжал копье, а левой подобрал поводья и в то же время схватился за седелку, подтянутую к холке лошади подпругой.

— А хорошо придумал — седелку-то оставить, — похвалил Петьку кто-то со стороны.

Он слышал говорящего как будто откуда-то издали, попытался улыбнуться Володьке, к которому должна была бы относиться похвала, но ему не повиновались пересохшие от волнения губы.

Ни один человек в засаде не позволил себе больше произнести ни слова. В полной тишине по степи плыло развернутое алое знамя с серебряным крестом; за ним воинственно поблескивали штыки и стволы винтовок; за отрядом «святого креста» двигалась рота щеголеватых легионеров; дальше колыхалось бело-зеленое знамя, с которым шел батальон колчаковской пехоты; а позади всех гарцевал отряд всадников в черных и голубых френчах.

Войско двигалось на «беззащитное» село. Специалисты по порке населения предвкушали легкую расправу и скорое возвращение в город, конечно не с пустыми руками.

Для затаившихся в засаде время тянулось бесконечно долго. Петька подумал: «Почему не стреляют? Ну хотя бы кто-нибудь начал». Уже их миновала голова колонны, и казалось, что враг сделает еще несколько шагов и войдет в село.

Наконец раздался выстрел, алое знамя шатнулось, тотчас грянул залп и бешено заработали пулеметы, убийственным огнем рассеивая пехоту и конников. Пулеметам вторили десятки трещоток, создавая впечатление дьявольской пальбы.

Упали убитые, закричали раненые, и отряд «святого креста» побежал, сминая легионеров и топча рассыпающихся в цепь колчаковцев.

Черные «гусары» и голубые «кирасиры», из рядов которых пули тоже выхватили несколько жертв, свернули в лощину, чтобы построиться в боевой порядок.

Конников в засаде одолевало нетерпение. «Когда же мы?» — думал каждый и на недоуменный взгляд соседа отвечал таким же недоумением. Партизаны шепотом объясняли, что их собрали не для напрасных жертв, чтобы «дуром» лезть на пули, а для пользы дела. Дело же все еще впереди.

Заработали расставленные по цепи пулеметы белых. Вот, словно бы прощупывая силы противника, поднялись и бросились в атаку легионеры… Их опять подпустили близко, пулеметными очередями прижали к земле и заставили под огнем отползать обратно.

Петьке казалось, что их вот-вот должны бросить вперед, но словно бы их совсем забыли. Снова белые подняли пехотинцев в штыковую атаку, на этот раз всех вместе, и снова их партизаны прижали к земле.

Петьке бой казался не настоящим.

Что это? Встанут человечки, пробегут несколько шагов, опять бросаются на землю, отползают или ямки роют. Потом постреляют немного. Вот бы тут и ударить коннице и прогнать их, и всё! Но, очевидно, дело было не так просто.

Пулеметы белых заработали чаще. И вдруг развернутым строем — сабли наголо, марш, марш! — поскакали черные «гусары» и голубые «кирасиры»!

Все ближе, все явственнее лошадиный топот. Вот кавалерия проскакала свои цепи, замолчали вражеские пулеметы — не стрелять же в спину своим. Еще минута–другая, и они сомнут защитников села, но тут дрогнула земля от конского топота и дикого крика «ура»: во фланг «гусарам» ринулась лавина партизанской конницы. А пулеметы партизан не переставали косить и «кирасир», и «гусар», и пехоту, поднявшуюся было для решительной атаки.

Петьку обскакали. Откуда-то появился Котенок — сынишка Котова — и норовил перегнать, но Петька лупил пятками в бока летящего наметом Карьки. Лошади были возбуждены невиданной скачкой и человеческим криком. Атакующим казалось, что все они вместе стройно кричат «ура», но Петька попросту визжал. До «гусар» и «кирасир» доносились перекаты несмолкаемого неистового вопля.

Потеряв половину людей и видя превосходство скачущей конницы, «гусары» и «кирасиры» сбились в стадо, а потом повернули коней и помчались обратно. За ними во всю прыть пустились остатки легионеров, «святой крест» и почти не имеющий потерь колчаковский батальон.

Конные белогвардейцы отступали несколько стороной, и туда-то попал Петька. Перед ним на хорошем коне удирал черный «гусар». Карька уже выдохся (он мог таскать плуг целый день, но такая скачка была ему не под силу), и наш джигит ясно видел, что противник от него шутя уйдет. Тогда он размахнулся и бросил вдогонку свою пику. Она просвистела мимо, но лошадь шарахнулась и «гусар» задержался, так что Петька с пустыми руками наскакал на него. К нему обернулось перепуганное, почти мальчишеское лицо, с тонкими, как будто подрисованными усиками, и «гусар» неумело ткнул Петьку клинком.

Петька мгновенно слетел с лошади и закувыркался через голову. Карька остановился, а «гусар» ускакал.

Отступающих преследовали партизаны. Обезоруженных пленных окружали конные крестьяне. Солдаты с удивлением видели перед собою стариков и подростков и отдавались под их конвой.

Собирали оружие и тут же раздавали его вступающим в отряды. Женщины вышли перевязывать раненых, и Дуня появилась со своими лекарствами.

На пути к станции беспорядочно отступающих белых обстреляла из засады дружина деповских рабочих. Это еще прибавило им ходу.

Петька пришел в себя, ощупал онемевшую шею. Руки, бока — все было изрядно помято, но цело. Нога болела отчаянно и не позволяла подняться.

Он подполз к покорно стоящему коню, ухватился за уздечку и встал, но на лошадь взобраться не мог. Так он и стоял, не в силах сделать ни шагу, и не знал, — что же делать дальше.

В наступающих сумерках его нашел Володька.

— Уй, паря, я думал, тебя убили, — обрадованно сказал он. — Чего стоишь-то?

Володька увидел, что Петька, словно журавль, поджал одну ногу. Он соскочил с коня, помог раненому товарищу вскарабкаться на лошадь, и они шагом отправились домой.

Вернувшись, Дуня сняла с Петькиной ноги намотанную тряпку, сделала перевязку, и туго забинтованное бедро перестало ныть. Оправившийся Петька сказал ей:

— А я маленький кровь останавливал твоим заклинанием. У котовского парнишки купил за пятьдесят бабок. Знаешь: «Встань на камень, кровь не канет..»

— Нет, что-то не слыхала такого, — ответила Дуня.

Утром стало известно, что в ответ на требование командиров вновь идти на село батальон колчаковцев взбунтовался. Солдаты перестреляли своих офицеров и присоединились к партизанам. Партизаны заняли станцию и разобрали пути. Им досталось много вооружения и обмундирования. Остатки «гусар» и голубых «кирасир» ускакали вдоль железной дороги, а «крестоносцы» и легионеры еще с вечера удрали стороной.

Наутро с двух сторон подошли к поврежденным путям бронепоезда и начали бить из орудий. Снаряды беспорядочно ложились по степи, два даже разорвались на краю села.

Белые восстанавливали путь, а вдоль насыпи двигались густые цепи офицерских отрядов.

— Ничего, скоро у нас свои бронепоезда будут, — сказал командир партизанам.

К партизанской армии примкнуло больше сотни новых бойцов из жителей села и станционных рабочих. Партизаны погрузили трофеи на подводы и ушли в неизвестном направлении, чтобы где-то вновь нанести внезапный удар и снова оттянуть с фронта колчаковские силы, которые теперь быстрее таяли, чем пополнялись.

Партизаны в тылу Колчака освобождали города и села, всюду устанавливалась власть Советов. Партизанская армия росла, как лавина, и ударами с тыла расшатывала колчаковскую армию.

Белые отбили станцию, но партизан преследовать не решились и в село сунуться боялись. А по дороге всё катились на восток эшелоны белых.