Ветер гонял пыль, закручивая ее в столбики, и поднимал к небу. Светило пыльное солнце; воскресное утро было в разгаре, но Петьке и на реку не хотелось идти.

От работы в полкановском подвале кости у Петьки выпирали, как пружины просиженного дивана. Щеки провалились, под глазами появилась какая-то припухлость, лицо потеряло живость и казалось вылепленным из стеариновой свечи.

Огрызаясь на замечания матери, Петька упорно продолжал работать на заводе. По утрам он с трудом поднимался и брел в зловонный подвал. В обед он выходил погреться на солнышке и наблюдал за ровесниками, играющими во дворе. Это придавало немного бодрости, но к концу дня силы совсем оставляли его. Вечерами он сидел дома или спал. Игры не приходили в голову; из товарищей навещал Петьку один Королек, тоже озабоченный своими делами.

Они вспоминали минувшие игры, как какое-то далекое прошлое, настолько далекое, что не верилось, что это было когда-то на самом деле.

Он ходил на работу, а мать продавала вещи.

Так продолжалось до тех пор, пока мать не приказала ему остаться дома.

Впервые Петька будний день провел один. Он сидел у окна и смотрел, как угасает небо. Когда солнце скрылось за домами, — начал тускнеть воздух, а белые облака порозовели с боков. Потом снизу у облаков появилась чернота; фиолетовые краски все темнели, и облако морщилось и умирало вместе с ушедшим днем.

Из окна пахнуло прохладой. Петька вздрогнул, поежился и перешел на кровать. Лежа с открытыми глазами, он старался угадать, — что сулит ему завтрашний день.

От слабости едва передвигая ноги, Петька бродил возле дома и наблюдал, как осень вступала в свои права. По-осеннему богат стал цветами маленький садик у соседей. Последние цветы были крупные, яркие, крикливые, хотя и без запаха. Вскочил на загородку петушок, высунулся между шапками хризантем и пробует молодой голос. Он сипит, хочет пропеть звонкое «кукареку», но, хотя клюв открывается больше, чем надо, у него ничего не выходит, будто горло сжато. Молодая березка за оградой вывесила желтый флаг своей листвы, а на оголившемся тополе стали видны комки птичьих гнезд. Их обитатели улетели на теплый юг, а тополь напоминал Петьке многоэтажный жилой дом, брошенный жильцами в голодном, пережившем бои городе.

Просветлел городской сад, и вода в реке стала прозрачнее. Можно было еще греться на солнышке, вспоминая лето, но как быстро обходит солнце вокруг дома, закрывая тенью крыльцо, и как холодно, оказывается, сидеть осенью в тени!

Петькино исчезновение не удивило ни Полканова, ни Исаича. Никто о нем не справлялся, и никому не было интересно, куда исчез парнишка.

Только Исаич, когда Петька, по старой памяти, завернул на завод, сказал ему:

— Долго ты, паря, у нас выдержал. Ой долго! Теперь смотри поправляйся!

Во время своего приезда к Зулиным Рубцов с первого взгляда определил, что Вере Николаевне не по силам справиться с нуждой. Он рассказал об этом Моте, и та прислала письмо. Писала она, по Петькиной выучке, печатными буквами, очень крупно. Она звала к себе, пережить трудное время.

Вера Николаевна могла хорошо заработать в деревне шитьем платьев, но, не теряя надежду получить весточку от мужа, решила остаться в городе.

Исхудавшему Петьке явно угрожала чахотка, и поправиться ему было совершенно необходимо. Мать решила послать его в деревню. На счастье, одной заказчице матери потребовался попутчик, чтобы караулить багаж на станциях, и она согласилась в виде одолжения взять Петьку.

Эта заказчица, Мария Львовна, была крикливая, резкая и совсем не понравилась Петьке. Он считал, что одному бы лучше ехать, но пришлось подчиниться матери.

Весь свой багаж Петька завязал в узелок и зажал под мышкой. Он сидел на лавке. Напротив него, занимая половину лавки, разместился длинноволосый мужчина с подвязанной щекой. Марья Львовна вертелась в тесноте и трещала без умолку.

— Ну да, поездишь теперь, — сказал глухим голосом длинноволосый, — большевистские партизаны под откосы поезда каждую ночь спускают. Можно только днем ездить.

— Что вы говорите? Не может этого быть, никогда я этому не поверю, — спорила Мария Львовна. Она поминутно подтыкала под платок выползающие волосы, дергалась, поворачивалась во все стороны, разговаривала сразу с семью пассажирами, не давая никому сказать слова. Ее трескотня заглушала стук поезда, и у Петьки заболела голова. Не выпуская узелка, он смотрел в окно на мелькающие кусты и отдельные деревья. Сумерки навевали дремоту; он закрывал глаза и то и дело клевал носом.

— Сейчас какая станция? — завопила Мария Львовна и разбудила Петьку. — Ой, нам нужно здесь сойти. Тут живет моя подруга, и мне нужно ее повидать. Мы сделаем остановку.

Петька хотел было попросить Марью Львовну отпустить его дальше одного, но не успел открыть рот, как она напихала ему полные руки кульков, сама подхватила часть багажа и уже из тамбура кричала:

— Не отставай! Иди, иди сюда! Иди скорее!..

— Ишь, невзлюбила по ночам ездить, — хихикнул длинноволосый и перешел на освободившееся место.

По темнеющим улицам городка Петька плелся за Марией Львовной. Часто они пробирались по узким тропинкам у самых палисадников, цепляясь за штакетник и жердочки, чтобы не свалиться в канаву. А там, где быть бы дороге, глазурной поливой блестело море жидкой грязи. Идти нужно было на какую-то никому не известную улицу. Прохожие крутили головой, когда их спрашивали, где она, но зато сразу указали, как пройти к дому Тарасовой.

Петьке оставаться не хотелось, но, пока он собирался просить тетку отпустить его, — поезд ушел, на дворе начиналась ночь и деваться было некуда.

— Вот мы и пришли, — сказала Мария Львовна у калитки маленького домика в два окна.

Они прошли двором и вошли в игрушечную кухоньку. Навстречу Марии Львовне кинулась рыжая женщина. Они целовались, вешались друг другу на шею, начали рассказывать «случаи из жизни»; разговор перескакивал с одного на другое, а Петька все стоял у порога.

— Ты знаешь, Ната, какие ужасы на дороге! Поезда под откос спускают. Не веришь! Да, я сама, сама… Я поехала, вот мальчика взяла с собой — это одной вдовы — и дальше ехать боюсь. Боюсь… за него ответственность..

— Пожалуйста, Маша, ты дома. Гости сколько угодно и мальчик пусть! Проходите, молодой человек, — наконец пригласила хозяйка.

— Спасибо, — ответил Петька и не двигался с места, не зная, как, собственно, пройти мимо теток, заполнивших собою кухню, куда деть солдатскую фуражку с разломанным и сшитым нитками козырьком.

На следующий день хозяйка привела расторопных женщин; те живо интересовались, — что привезла Мария Львовна из города, удивлялись, как быстро растут цены и вместе с тем уверяли, что ей совсем незачем ехать дальше.

Петька понял, что она дальше не поедет, и решился ехать один. «Прошу о мне не беспокоиться», — написал он на обрывке бумаги, забрал узелок и, крадучись, вышел из дому.

Дорогу на станцию найти было легко, а вот среди станционных путей Петька растерялся: вчера суматошная Мария Львовна так его закрутила, что теперь он не знал, — в какую сторону ехать. То, что приходилось ехать без билета и без денег, — мало смущало Петьку, но о направлении надо было спросить.

Бродя по станции, Петька остановился около распахнутых дверей маленького домика и заглянул вовнутрь.

Развалясь на диване и опершись локтем на фонарь, сидел толстый железнодорожник. Он не двигался, мурлыкал себе, под нос песенку и смотрел в окно.

Петька остановился на пороге, поправил фуражку и кашлянул. Кашлять пришлось до тех пор, пока железнодорожник не повернулся в его сторону.

— Тебе что, мальчик? — спросил он. — Покурить хочешь?

— Нет, дяденька. Скажите, как мне в Россию ехать?.. Направо или налево?

— Вот пассажир ныне пошел! Билета у него нет, а скажи только, в какую сторону ехать — и все в порядке! Скажи ему, как в Россию проехать. Дотуда тысячи верст… два фронта встретятся, а ему только скажи — направо или налево! Ты, может быть, в Малороссию захочешь, так четыре раза фронт нужно перейти…

— Да нет, дяденька, мне только одну станцию, я к тетке. Скажи.

Железнодорожник долго еще разговаривал сам с собой, качал головой, крутил руками и наконец сказал Петьке:

— Пойди вон в те порожние вагоны, залезай и поедешь в Россию.

Лязгая буферами, поезд долго ерзал по путям, раз десять проехали мимо будки стрелочника, потом паровоз дернул по-настоящему, дробно застучали колеса, и на этот раз Петька поехал в Россию.

Он сидел в углу вагона; в открытую дверь виднелись поля и леса, а на тряском полу шевелился мусор и лошадиный навоз. Ветер подогнал к нему комок белогвардейской газеты. Петька расправил лист и прочитал: «…и хотя нашими законами ввоз спирта был воспрещен, но для американцев законы не имеются. Они ввозят контрабандою огромное количество спирта, спаивают поселок и за гроши скупают, выменивая на водку, огромные количества самой ценной пушнины… Только за четыре месяца комитет внешней торговли выдал наряды на отправку грузов за границу на сумму более одного миллиарда рублей…»

Белогвардейская газета кричала о победах и требовала от союзников подкрепления. В ней сообщалось, что резервы красных истощены, что сдача белыми Уфы лишь маневр, а отход от Перми и Кунгура — ловушка для красных и что Деникин скорым взятием Москвы облегчит положение колчаковцев.

«Ловушка, — думал Петька. — А сами Екатеринбург в июле оставили, из Челябинска драпали».

Газета писала о повсеместной порке населения и о подавлении восстания частей белогвардейцев и военнопленных мадьяр в Красноярске тридцатого июля 1919 года.

Скомкав потуже газету, Петька выбросил ее из вагона.

Пролетали версты, одна за другой, проезжали станцию за станцией. На некоторых больших станциях поезд почти не задерживался, на полустанках стоял часами. Петька сидел в своем углу, боясь высунуть нос из вагона.

Сидеть было страшно неудобно; последняя остановка показалась ему особенно длинной: вот уже часа три, как они приехали и не двигались с места. Стало так тихо, что воробьи залетали в вагон и испуганно шарахались от неподвижного Петьки.

«Что такое?» — подумал он, высовываясь из вагона. Он увидел пустынные пути с кучами бревен, наваленных возле них. Около поезда никто не двигался, а от паровоза и след простыл.

«Вот так здорово, приехали, значит!» — Петька встревожился и зашагал на станцию.

Он оглядел стены пустой комнаты, посидел на решетчатой скамейке, вышел на перрон и не встретил ни души. Потом он заметил за маленьким окошечком человека, держащего над столом узенькую бумажную ленту. Петька вытянулся к окошечку и спросил:

— Скоро поезд пойдет, тот самый, пустой, что недавно пришел? А, дяденька?

— Ты откуда взялся? — сердито рявкнул испуганный телеграфист и не удостоил Петьку ответом.

Пошатавшись вдоль пыльных стен, Петька вновь подошел к окошечку и на этот раз басом спросил:

— Скажите, пожалуйста, когда поезд будет.

— Прошу вопросов не задавать! — нервно воскликнул телеграфист, но, взглянув на Петьку, рассердился и заорал:

— Пошел отсюда вон! Я что тебе сказал!

Телеграфист мог орать сколько угодно: Петька был спокоен и уверен, что, пока рельсы не убрали, поезда будут ходить, а самое главное — он теперь твердо знал — в какую сторону ехать.

В узелке сохранилась краюшка домашнего хлеба. Она с трудом поддавалась зубам.

«Эх, чайку бы сейчас, — подумал Петька, — сладкого, с сахарином».

Оказывается, достаточно было помечтать о кипятке, как к услугам Петьки оказалась целая водогрейка: на будке крупными буквами было написано «Кипяток». Стоило отвернуть кран — и получай хоть ведро кипятку, но пить без кружки невозможно. В таком положении около воды можно было умереть от жажды.

Увидев выходящую из водогрейки женщину, Петька недолго думая, попросил у нее кружку. Оставив в залог фуражку, он благодушествовал, сидя на завалинке с горбушкой хлеба в одной руке и с кружкой горячей воды в другой.

После «чая», от нечего делать, Петька пошел обратно в зал для пассажиров и лег на скамейку.

К ночи в зале появились люди. Пришел старик с двумя женщинами и уселся рядом.

— Дедушка, ты к поезду? — спросил Петька.

— Думаю, милый, — сказал старик.

— Народу-то мало, — наверное, не скоро пойдет?

— Что ты, милый! Разве теперь народ на поезде ездиет! Теперь все больше пешком. Я вот по старости думаю — с солдатами али как. Да вот бабоньки со мною запопуть[149] увязались до станции. Тута заночуют до утра: страшно им безлюдьем-то, да по лесу-то идти.

В подошедшем ночью составе все вагоны были наглухо закрыты, запечатаны пломбами и нельзя было найти площадку, свободную от кондукторов поездной бригады и вооруженных солдат.

Высматривая, к чему бы прицепиться, Петька моргал спросонок и, очень обеспокоенный, бегал вдоль состава. На крыше ехать он не решался, да и сняли бы его оттуда в два счета.

— Я тебе побегаю тут! — сердито крикнул кондуктор, осветив Петьку фонарем.

Петька метнулся в сторону, прибавил шагу и дошел до паровоза.

Из железной будки, освещенной огнями, спустился на землю веселый черномазый молодой кочегар. Он был засален и закопчен до самых бровей. Ярко сверкнув зубами, парень улыбнулся Петьке и принялся промасленной тряпкой протирать рычаги и стержни, ворочающие колеса.

Улыбка кочегара ободрила Петьку, и он попросился к нему на паровоз. Парень молча кивнул на лестницу и на тендер, и Петька, никем не замеченный в темноте, быстро вскарабкался кверху.

Поезду дали отправление; несколько раз прогудел паровоз и двинулся с места. Зашипел пар, колеса повернулись, по всему составу прошел звон буферов, и они наконец поехали.

На ходу поезда ветер бросал в лицо горстями крупу из несгоревших крошек каменного угля. Из трубы летели искры; они жгли руки и одежду. Теперь Петька стал чернее кочегара. Угольная гора, постепенно оседая, съезжала к топке, и задремавший Петька скатился вниз.

— Замерз? — спросил машинист и приказал: — Лезь сюда!

У топки было тепло и очень интересно. Машинист — дядя Витя — и его помощник с любопытством рассматривали Петьку.

— А если мы на твоей станции не остановимся, что будешь делать? — припугнул Петьку дядя Витя.

Но Петька знал, что у них станция деповская, паровозы там меняются и поезд должен остановиться. Кроме того, он догадывался, что эта паровозная бригада живет в станционном поселке.

Петька для важности назвал себя сыном железнодорожника и выложил свои соображения перед дядей Витей. Все оказалось правильным, дядя Витя даже знал многих людей из села и слышал об отце Петьки, когда тот еще строил шоссейные дороги, знал и дядю Васю.

— Железнодорожник после работы приходит домой, его сын играет на скрипке, дочь — на рояле… Так сказал «Скрипка», — произнес дядя Витя, задумчиво глядя на Петьку.

— «Скрипку» отец не любил, — сказал Петька, вспомнив разговор отца с дядей Васей.

— Правильно. После Тохтамышева были другие министры транспорта, все сулили «красивую жизнь», а в общем — тьфу! — отплюнулся дядя Витя. Помолчав, он продолжал: — И головка у Викжеля[150] была гнилая, эсеровская. Их подкупили легионеры. Сами получили одиннадцать миллионов рублей да еще семьдесят тысяч фунтов стерлингов от англичан, чтобы поднять своих солдат на бунт и помочь белым прийти к власти, и викжелевским эсерам они дали подачку.

За длинные ночные часы о многом переговорили. Дядя Витя посвящал Петьку в тайны клапанов паровоза, разрешал трогать краны и приговаривал:

— Учись, пока я жив, машинистом станешь.

Петька с увлечением шуровал в топке, нажимал на рукоятки по указанию дяди Вити, подгребал уголь с тендера. От работы ему стало жарко, и он запарился в своей куртке.

«Чего я думаю? Сниму — и все!» — решил он, расстегиваясь и стаскивая рукав.

— Не смей! — сказал машинист. — Сразу получишь воспаление легких.

Петьке пришлось подчиниться, да и сам он скоро почувствовал правоту дяди Вити: от топки жгло огнем один бок, другой леденел на ветру, и нужно было почаще поворачиваться, чтобы не сгореть или не замерзнуть. А когда Петька сел отдохнуть в углу на маленькой скамеечке, то еще сильнее почувствовал холод. Он сидел съежившись, засунув руки в рукава и втянув голову.

Словно короткие яркие нитки, простегивали темноту красные искры. По сторонам темными волнами выделялся лес, и казалось, что паровоз идет не по рельсам, а со скрежетом раздирает мрак, и от него, как от огнива[151], летят направо и налево снопы кремневых искр.

Временами Петька погружался в дремоту и сидел закрыв глаза, но, как только его голова начинала опускаться, — дядя Витя дергал его за плечо или за козырек фуражки и кричал:

— Не спи! Не полагается!

На станциях Петька не высовывался из паровоза. Но порой сам дядя Витя, предварительно оглядевшись по сторонам, посылал его немного погулять и говорил при этом:

— Тут народ гадостный, еще полезут на паровоз проверять. Поди, погуляй, только смотри не засни где-нибудь под вагоном. Потерпи немножко, скоро приедем.

Это «скоро приедем» тянулось всю ночь, и Петька все время «терпел», но ни шум, ни грохот не мешали ему дремать.

Расстались они с дядей Витей как старые знакомые, знавшие друг друга тысячу лет. Дядя Витя даже сказал свою фамилию и адрес.

В бледном предрассветном освещении мелькнула река Жиганка. Переехали мост, Петька узнал станцию, никем не замеченный слез с паровоза и зашагал знакомой дорогой, рассчитывая из села доехать с Володькой до заимки Моти.