Мать продолжала продавать вещи. Каждый раз казалось, что продать больше нечего, но стоило расстаться с часами или буфетом, и оказывалось, что можно обойтись и без них.

Оба приятеля видели, как матери выбивались из сил, чтобы их прокормить, и решили сами во что бы то ни стало зарабатывать деньги. Петька мечтал поправить дела рыболовством.

— Если за пять минут одну поймаешь, — подсчитывал Петька, — то в час сколько! Поди, фунт натаскаешь! За день не только на обед наловишь, а и на хлеб обменять можно. Разве не клюнет? — спрашивал себя Петька и, замечая по стенным часам, стоял в комнате пять минут с удилищем в неподвижно вытянутой руке. Тягучее время убеждало его в том, что непременно рыба клюнет.

Однако ловить рыбу здесь было сложнее, чем на Жиганке: нужны были искусственные мушки и поводки[141] из тоненьких, незаметных в воде жилок, какие были у других рыбаков, обязательно привозящих с рыбалки десяток крупных хариусов.

Сидя на берегу с донной удочкой[142], Петька за два дня едва налавливал на уху.

Сытая рыба не клевала, а у голодного рыбака сильно подвело живот. Петька затянул ремень до последней дырочки, — в желудке поднялся отчаянный ропот.

— Урчит у тебя? — спросил Королек.

— Прямо трубит. А у тебя?

— Ага, — ответил Королек и недоуменно спросил: — И чего это такое урчит?

Петька с серьезным видом объяснил:

— Как чего! Сколько слюны наглотаешь, вот она и кипит.

Обедать Петьке приходилось чаще всего одной вареной картошкой с крупной солью. И в эти минуты Петька проклинал всех беженцев, особенно Эльвирку, проходящую по комнатам и улыбающуюся до ушей. Она заглядывала на стол и говорила противным сладким голосом:

— Приятно кушать!..

Петьке казалось, что она с усмешкой спрашивает, вкусно ли есть; и, когда мать, опустив голову, отвечала девчонке «спасибо» — ему хотелось запустить в Эльвирку горячей картошкой.

Не один раз встречаясь с Корольком после обеда, Петька мечтал:

— Эх, чего бы поесть!

— Пойдем ко мне, я хлеба вынесу, — звал Королек.

— Эх, кабы лодку нам! Вот бы наловили рыбы! Вот бы заработали денег! — говорил Петька.

Вынося краюшку и разламывая ее надвое, Королек угощал Петьку. Они жевали хлеб и вместе изобретали способы немного помочь своим семьям.

— Ты знаешь что, давай торговать воздушными шариками, как Тимка с нашего двора. У него отец давно в солдатах, и он говорит, что здорово зарабатывает.

— А что — давай! — согласился Петька. — Только где он берет эти самые шарики?

— Мы спросим его, он парень свой, расскажет. Пошли.

Акционерное общество по продаже воздушных шаров развило кипучую деятельность. Собрать «оборотный капитал», необходимый для начала, было не так легко, но Королек так рьяно взялся за дело, что через три дня компаньоны располагали деньгами, вырученными от продажи коньков и «выпусков» драгоценных книжек о сыщиках. Были получены подробные сведения о магазине, где можно купить резинки, из которых Тимка надувал шары, и установлена продажная цена, общая для всех. При этом Тимка сказал:

— Только чур, на моем конце улицы со своими шарами не шляться.

Условия Тимки были приняты, и друзья рано утром прилетели к магазину резиновых изделий.

У дверей толкались нетерпеливые мальчишки. Петьку начали оттирать, но, помня Тимкины советы, он стойко держался, уцепясь за дверную ручку. Королек помогал товарищу, подпирая плечом к двери и не давая другим затеять с ним драку. Они защищались изо всех сил, и, когда дверь открылась, — вся орава мальчишек ввалилась в магазин клубком и среди них — первыми Королек и Петька.

Не считая тумаков и щипков, полученных в давке, Петька благополучно подскочил к прилавку вторым. Королька оттерли, но это теперь не имело значения. Перед Петькой попал только один оптовик из тех «хапуг», про которых говорил Тимка. Хапуга захватил пятьсот штук, хотел было еще пропустить своего парня, но Петька просунул руку вперед, разжал кулак, и на прилавок вывалились деньги, смятые в комок, и липкие от пота.

Начало было сделано: на долю Королька и Петьки досталось три десятка резинок, величиною с палец, которые раздувались в шары небольшого размера. Они старались, надувая щеки, и на шарике появлялась чертова рожа или золотой петух. Но надутые ртом шарики не летали, были маленького размера и не интересны покупателям. Радужные мечты Петьки и Королька померкли в первый же день. Подсчитав выручку, они увидели, что ее не хватит на обед, и они своим заработком не помогут родителям.

Петька не успел разболтать своих планов матери и теперь об этом деле решил просто умолчать. Но его попытка не осталась в тайне. Один хороший знакомый видел его на улице в первый и последний день торговли и, конечно, желая мальчику добра, рассказал об этом матери. После этого Петьке стоило большого труда убедить мать в том, что он разок только попробовал заработать деньги им на жизнь.

— Лучше я тебе сама найду занятие, — сказала мать.

Однажды домохозяин остановил мать на дворе. Он поклонился, приподняв круглую соломенную шляпу, и, приглаживая намазанные фиксатуаром[143] усики, заговорил:

— Как ваш муж? Есть известия о нем? Он по-прежнему в армии? (Так сказала ему мать и так велела говорить Петьке.)

— Нет известий, — ответила мать. — Жив ли он…

— Ну, что вы! Он вернется героем. Да, война — это дело доблести и чести! Война требует жертв, и мы все должны… в защиту царя и церкви от варварства и испепеления нашего достояния…

Мать молчала.

— Простите за беспокойство, мадам, мне не совсем удобно напоминать, но прошло двадцатое число, и пора… деньги за квартиру, ибо расходы по дому… сами понимаете…

— Денег у меня нет, — тихо ответила мать. — Я прошу вас подождать немного. Может быть, шубу продам.

— Ну, день, два, я, конечно, подожду. Между прочим, вы хотели своего сына определить к какому-нибудь ремеслу. Это очень хорошо: помогать родителям — стремление всех благородных детей. По крайней мере мальчик не избалуется и не будет хулиганить. Я, знаете, ничем не могу пожаловаться на вашего сына, и я мог бы рекомендовать его своему знакомому предпринимателю, если хотите.

— Ой! Большое спасибо! — воскликнула мать. — Только бы не искалечился он, не надорвался, — добавила она с опаской.

— Ну что вы! Там дело чистое: мой знакомый на своем заводике производит мыло. Знаете, хорошее мыло, рекомендую — со штампом «Полканов». Ну вот, судите сами, мыло — вещь облагораживающая. Чего тут может быть грязного и опасного? Хотите, я напишу Полканову записку? Он вас любезно примет. А деньги вы уж постарайтесь принести.

На другой день Петька вместе с матерью пришел по адресу, начертанному острым, колючим почерком. Еще раз взглянув на записку, мать остановилась около крыльца флигеля. Двери в сени были распахнуты, в глубине виднелись двери кладовки, тоже открытые. Направо была открыта дверь в дом, никого не было видно, но во всем чувствовалась настороженная тишина.

— Есть ли кто дома? — громко спросила мать.

Сейчас же из темной кладовки, как из норы, выскочила женщина, босая, с подоткнутым подолом и юркая, как мышь. Она выгнула зобатую[144] шею, подняла стертое лицо, повернув голову набок, и неожиданным басом спросила:

— Вам кого?

— Мне господина Полканова, Илью Фроловича. Я к нему с запиской…

— Они отдыхают. Давайте сюда. Я его дочь и передам ему. Если что важное, господин Полканов выйдут.

Мать молча протянула записку, тетка взяла ее и, подозрительно оглядев Петьку, пошла в дом, шлепая босыми ногами по крашеным половицам. По пути она осмотрела сени: не лежит ли тут какая-либо ценная вещь, и, подхватив ведро, стоящее у порога, ушла и долго не появлялась.

«Ух, какая крыса!» — подумал Петька, понимая опасения тетки.

Ему стало жаль, что мать из-за него должна, как нищая, стоять у чужого крыльца. Он, неожиданно для себя, взял ее за локоть и прижался к нему. Мать, ни слова не говоря, погладила его по щеке.

Петька огляделся. Передняя стена флигеля завалилась назад, а заборы по правой и левой стороне двора качнулись к соседям, и, казалось, что постройки, узнав что-то нехорошее о хозяине, отшатнулись друг от друга. Только небо над двором было такое же, как всюду; в сияющей голубизне ласточки носились с полным безразличием ко всему, происходящему на земле.

— Подождите, сейчас господин Полканов придут, — сказала его дочь, наконец показавшись из дому. Она за это время «прихорошилась»: в волосы воткнула гребенку и опустила подоткнутую юбку, которая теперь доставала до шлепанцев, надетых на босую ногу.

Скрипнули половицы, и в сени вылез большой лохматый человек. Волосы его были всклокочены и свалены на одну сторону, в бороду вплелось куриное перо, а на щеке от подушки выдавился кружевной узор. Он был бос, в измятых брюках, в жилетке и не потрудился даже застегнуть рубаху на волосатой груди.

— Здравствуйте, — сказала мать, и Петька, как эхо, повторил за нею негромко — «драстуйте».

— Ну, это, значит, вы с запиской. Этот и есть мальчишка-то? Ну-ка повернись, — сказал хозяин, не считая нужным ответить на приветствие.

Петька повернулся боком, потом спиной. Да так нарочно и остался стоять, слушая разговор матери с Полкановым.

— Годов пятнадцать, пишут вот тут, — Полканов тряхнул запиской, — ну, для надзора будем считать… шестнадцать…

— Только тринадцатый ему пошел. Совсем еще дитя. Вы уж не ставьте его на тяжелую работу.

— Гм, гм! Нешто взять мальчишку, раз хороший человек просит. Пускай поучится. Толку от него, конешно, не будет, самостоятельной работы не может. Только послать куда. Насчет работы вы не сомневайтесь, мыло делаем, как в аптеке. Мыло — первый предмет для чистоты.

Мать не имела никакого представления о мыловаренном заводе. Ей представлялись аккуратные кусочки душистого мыла, пирамидкой сложенные на стеклянной полке, за стеклянными дверцами шкафа, и как завертывают эти кусочки в цветные бумажки. Она была заранее благодарна Полканову и собиралась уходить, стесняясь отнимать время у занятого человека и лишать его отдыха, но Петька тут проявил деловой интерес. Набравшись духу, он повернулся и спросил:

— Дяденька, а сколько платить будете?

— Вот до этого тебе нет никакого дела. Деньги будет получать мать. Да запомни ты, я тебе не дяденька, а Илья Фролыч. Так вот, как я тебе сказал, — завтра приходи утром в двенадцатый дом по Шабелькинской улице. Войдешь во двор через проезд и увидишь на левой руке красную дверь, там спросишь мастера Исаича. А об остальном я его сам упрежу. Посматривай за ним, чего заметишь, — мне скажешь. А кто спросит, — сколько лет, говори, — шестнадцать годов. Понял?

Не в аптеку вела красная дверь, а в грязный и темный подвал; щербатые каменные ступени опускались под землю. Как только Петька шагнул через порог, дверь на пружине за ним захлопнулась и стало темно…

Ощупывая руками скользкую заплесневелую стену, Петька осторожно спускался со ступеньки на ступеньку. Чуть он отклонялся в сторону, — под ноги попадались гремящие железные банки, ведра и еще какая-то дрянь.

В конце лестницы опять оказалась дверь. Он дернул за ручку, она не поддавалась: «Значит, заперта». Постучал, — никто не откликается. Петька дернул изо всех сил. Дверь распахнулась, и в лицо ударил тяжелый воздух. Сначала пахнуло душным паром, как из прачечной, потом удушающим смрадом гнили и горелого сала.

В помещении, куда вошел Петька, никого не было; на полу лежали короткие и толстые цилиндры черного цвета; в дальнем конце подвала под потолок поднималась деревянная воронка, рядом с нею стояла кирпичная труба. Во вторую комнату, несколько лучше освещенную, вела открытая дверь, и было слышно, что там кто-то шевелится.

— Кто там? Иди сюда! — крикнул глухим голосом невидимый человек.

Петька быстро прошел мимо жарко пылавшей печки и вошел во вторую комнату.

— А-а! Вот так герой! Как тебя зовут-то?

— Петька.

— Петр, стало быть. Посиди тут, я сейчас с тобой займусь!

Мастер указал на заляпанный табурет и склонился над столиком с прибором для резки мыла. Он что-то чинил и завинчивал гайку. В тишине подвала позвякивало железо, в печке трещали дрова и гудело пламя. Петька увидел деревянные ступеньки, ведущие на площадку перед воронкой, и удивлялся, — как это не загорится воронка, раз под нею все время топится печь.

запел мастер и, оборвав, спросил:

— Так! Работать, говоришь, пришел? Погоди, я тебе быстро пристрою работку. Куда отец твой смотрит? Зачем отпустил в адово чистилище?

— Отец в солдатах, — соврал Петька.

— Насильно забрали?

— Ага.

— Гм, в солдатах… Что же мне с тобой делать? Ну, ладно, парень, вали, работай сколько можешь… Сбежишь ты отсюда скоро…

— Не сбегу: матери деньги надо,

— А мать-то любишь?

— Люблю.

— А за что? — И, не дожидаясь ответа, мастер одобрил: — Это хорошо! Мать любить надо. Люби мать, она у тебя одна на всю жизнь и другой больше не будет.

Мастер замолчал, будто все сказал, что надо, и, когда Петька собрался было спросить про деревянную воронку, неожиданно заговорил:

— Работа у нас тяжелая, мне не под силу. Просил я у Полканова помощника. Мне надо парня, как быка здорового, а он тебя прислал… Как-нибудь, вали работай, сколько сможешь.

Мастер как-то подобрел, похлопал по спине Петьку и подвел его к барабану каустической соды[145] — одному из черных цилиндров в первой комнате. Рядом с барабаном стояла двухпудовая гиря.

— Пока не открыт, — поколоти, да от других-то откати, чтобы ловчее было, — сказал мастер и ушел к котлу.

Петька волоком оттащил в сторону гирю, с трудом перекатил барабан на два шага и, осматриваясь, стал искать молоток.

— Чем бить? — спросил он, не найдя никакого инструмента.

— Как чем? Гирей бей! — ответил мастер.

Пришлось гирю волочить назад. Расставив ноги, он поднимал двухпудовку до колен и опускал на барабан. От ударов тонкое железо вминалось, внутри цилиндра что-то хрупало, а Петька мотался вслед за гирей.

Ударил раз, другой, третий. Движения стали напряженнее, и через минуту ему не хватило дыхания. Сделалось жарко. Петька выпрямился и глубоко вздохнул.

— Чего стал! Давай живее, мне надо котел загружать! — крикнул мастер и подкинул дров в топку. Он помешал в котле, там поднялся треск — и густое зловоние заполнило подвал.

Петька вновь взялся за гирю, напрягаясь, поднял ее и еще раз ударил. Поясницу ломило, слегка дрожали ноги.

Плеснув воды в котел, мастер подошел к Петьке, скривил губы в усмешке и спросил:

— Что, устал, что ли? Бери-ка топор в сенях и руби железо поперек барабана.

— Мутит меня, дяденька.

— Вонь душит, это верно! С непривычки нутро выворачивает и память потерять можно. Ну ладно, мы работаем, так терпим, а люди на квартал кругом за что наказание несут? Раньше салотопни[146] в город не пускали, а теперь не до того.

— А чего это так воняет-то?

— Так сало же топим и выжарки не вынимаем. Это хозяину доход от всякой падали, а нам удушье. Давай-ка, пожалуй, еще прибавим: вдвоем-то мы с тобой загрузим полную варку, заварим на всю воронку. Ты пока оставь-ка барабан, вот поруби кости да таскай в котел.

Мастер провел Петьку в угол, где под рогожей лежала серая куча. Это оказалась задняя часть лошади, куски шкуры, кишки. Вблизи все это издавало резкий запах падали, перебивающий даже густую вонь пригоревшего сала.

Никогда ему не приходилось испытывать такого отвращения. Стиснув зубы, он рубил толстые, не поддающиеся его усилиям лошадиные ноги и брезгливо вздрагивал, когда брызги летели ему в лицо.

Петька работал самоотверженно; раньше он ни за что на свете не согласился бы копаться в падали, но это была работа, другой не найти, и поэтому нужно было терпеть. «Ведь работает же здесь Исаич», — утешал себя Петька, но скоро взмолился:

— Дяденька, можно двери открыть?

— Что ты, что ты! Мы всех людей всполошим и жильцов задушим. Одна нам с тобою вентиляция через трубу… Терпи, брат, ничего не поделаешь. Вот начнем варить мыло — полегчает. Давай таскай в котел, что нарубил.

В котел полетели кости, тряпки, куски мяса, кожа, требуха — все подобрал Петька с полу лопатой. Напоследок он принес копыто и задумался.

— Чего смотришь? — окликнул его мастер. — Бросай в котел, все каустик переработает.

— И подкову? — спросил Петька.

— М-да, нет, подкову не возьмет. А хорошо бы для веса.

— Дяденька, я не знал, что на мыло всякая падаль идет.

— То-то, милый, добра такого немало перерабатываем. Наш товар ночью привозят, чтобы перед народом не было зазорно. Ну, а раз попало в подвал, то тут что хочешь уйдет.

Мастер закурил, посмотрел на притихшего Петьку и строго сказал:

— Ну, ладно те прохлаждаться, давай барабан руби да соду складывай вон в тот бачок.

Петька срубил крышку с барабана, и на пол посыпались белые крошки. Выковыряв топором несколько крупных кусков, Петька перенес их в бачок и, отковыряв следующую порцию, остановился с глыбой в руках и спросил:

— Много ли класть?

Мастер обернулся и сердито затопал ногами:

— Ты что, ошалел! Тебе кто велел хватать соду руками! Тебе пальцы отъест! Бросай сейчас же! Кость переедает, а ты хватаешь!

Петька выронил каустик и испуганно смотрел на пальцы.

— Натирай салом! — велел мастер. И, пока Петька послушно натирал руки, соскабливал сало и снова натирал, мастер учил:

— Никогда наперед не суйся без спросу ни в какие дела. Долго ли до беды! А потом отвечай за тебя… не перед законом, так перед совестью.

Исаич убавил огонь в топке и налил в котел раствор из бачка. Началась варка мыла, и воздух постепенно стал очищаться. Правда, этого Петька не замечал. Он в изнеможении опустился на пол и закрыл глаза. Но скоро мастер растолкал его и заставил мешать в котле. Как потом разливали мыло, — Петька забыл. Туманом был застлан весь конец дня, только запомнилась тяжелая форма с мыльной плавкой, придавившая ему пальцы.

— Ну, пойдем, я тебе калач куплю, — сказал Исаич, когда они вечером вышли из подвала. — Ты славный, оказывается, парень, надо тебя побаловать. Ведь целый день ничего не ел?

— Не ел, — тихо ответил Петька. Он шел рядом с мастером, шатаясь, как пьяный, изредка натыкался на Исаича и тогда широко открывал глаза и старался держаться прямо.

Базар закрывался; он был почти пуст, и мастер издали показал румяную торговку.

— Запомни ее, это тетка Людмила.

— Дай-ка нам хороший калачик, — сказал Исаич, когда они подошли к столу, за которым торговка стояла, навалясь на доски грудью.

Порывшись в корзине, покрытой тряпкой, тетка Людмила протянула Исаичу огромный пшеничный калач.

— Ему дай, — сказал Исаич. — Это наш мальчик, со мной работает. Петя, благодари тетку Людмилу да иди себе. Смотри, запомни ее, гляди, — какая она красивая.

От слов мастера тетка Людмила всколыхнулась, будто кто ее ущипнул за бок, игриво засмеялась и, довольная, расплылась в багряной улыбке. Исаич остался, а Петька поплелся домой.

Нос его начал очищаться от смрадной копоти, и, несколько раз чихнув, Петька заметил, как он весь пропитался отвратительным ароматом мыловарки. Идти домой в таком виде казалось немыслимым, и Петька свернул к реке.

Положив калач на камни, он разделся донага и долго тер руки песком и мылом, кусочек которого дал ему Исаич. Как бы оно ни было сварено, — мыло давало белую пену, и первоначальная брезгливость к нему у Петьки исчезла. Тщательно умывшись, он тряс одежду и даже постирал рубашку. Потом опять умылся, прополоскал рот и после глотка воды страшно захотел есть. Еще голый, сидя у воды, он съел половину калача, а другую оставил матери. После купания усталость почти прошла, и Петька довольно весело поздоровался с матерью.

Сидя за столом, он поедал все, что ему подставляла мать, и, не замечая того, съел и свой и ее обед и почувствовал себя сытым только после третьей кружки чая.

— Не тяжело тебе там работать? — спросила мать, внимательно глядя на него.

— Ну, чего там! Работа как работа, — сказал Петька, невольно подражая голосу Исаича.

— Что ты там делаешь?

— Сегодня только в котле мешал палкой. Обыкновенный котел, — соврал Петька, стараясь избежать расспросов.

На следующий день работа повторилась, как раньше, только не нужно было бить гирей по барабану с содой, которой хватило на много варок.

Исаич начал приучать Петьку к делу.

— Вот, гляди, — говорил он, поднимая лопатку над котлом, — это есть мыльный клей.

С лопатки в котел падали капли, потом потянулась длинная струя. Лизнув ее языком, Исаич добавил: — Дает укол! Значит, много свободной соды. Будем варить еще. Ты встань сюда и помешивай. Нет, нет, да и поглядывай на лопатку. Если начнет это, значит, варево паутиной тянуться, — тогда кричи меня.

Мастер вернулся с ведром воды, вылил его в котел и подмигнул Петьке:

— Хе-хе! Это для равновесия в хозяйском глазе!

Ничего не понимая, Петька взобрался на плиту к деревянной воронке, встал на скамейку и, поднимаясь на носки, принялся помешивать в котле, стараясь достать мешалкой до чугунного дна. Он глядел, как там переливалось кипящее варево молочного и желтого цвета, как будто в котел влили чай, кофе и молоко, и все это кипит, клокочет, вьется отдельными струями и никак не смешивается.

Исаич прилег на стол для резки мыла; в горле у него заклокотало, как в котле, и он храпел до тех пор, пока Петька не разбудил его: мыло, стекая с лопатки, стало вытягиваться нитями. Исаич потянулся, позевнул и сказал Петьке:

— Я тут один управлюсь, а ты вот что — забирай брус мыла да неси его к тетке Людмиле. Она тебе даст денег и калачей, купишь молока, и мы с тобой пообедаем.

«Может, он шутит?» — подумал Петька и недоверчиво посмотрел на мастера. Воровать было стыдно, а не слушаться мастера вроде страшно. Он, мучительно краснея, пытался отговорить Исаича.

— Дядя Исаич, а вдруг хозяин встретится?

— А ты не бойся! Я такой же хозяин. Он вони сторонится и в это время его сюда не дозовешься. Он к ночи только придет.

Ели в другой комнате. Тут было почище и не так воняло. Затворив двери в варочную, Исаич распахнул форточку.

— В нашем деле беспременно надо молоко пить, а иначе сдохнешь: чахотка — и четыре крышки[147]! — сказал он. — Ты после работы бери мыла. На базаре продашь — деньги будут. Все равно Полканов тебе жалования не заплатит, а заплатит, так на два калача. За мыло-то уж наверняка удержит столько, сколько и не перетаскать тебе.

— Да, а вдруг он заметит! Не буду брать. Кабы хозяин дал, тогда другое дело.

— Что тебе! Кто тебе хозяин? Я хозяин! — закричал Исаич и, оттопырив губу, передразнивал: — «Хозяин, хозяин»! Он только котел купил да сала достал на первую варку, а я жизнь на это дело кладу, кровь моя тут вянет. Он только деньги получает, а я всем делом верчу. Видал ты его когда-нибудь на работе? А мы одинаковые в паях.

Исаич растер по штанам расплесканное на колени молоко и, немного успокоясь, продолжал:

— Ты не сомневайся в этом деле. Я хозяина не боюсь и себя работником не считаю, я фактически с ним в компании. Только он барыши получает, а я нет. Я работаю, а он нет. А кто из нас честнее, — мы посмотрим! Он велит для весу воды лить, а я не лью, потому что хуже мыло бывает. И если по его воле всему быть, так народу он продаст один кисель — мошенницкое мыло. Он у народа ворует, у матери твоей крадет, в мыло пакость добавляет, а я не даю… Тебе он велел за мной доглядывать? — спросил мастер, неожиданно прервав речь.

Молчание для Петьки было тягостно, и неловко было оттого, что Исаич так прямо и верно задал вопрос. Покраснев, Петька ответил:

— Велел.

— Ну вот, — вздохнул мастер, — так я и ждал, иначе быть не могло. Ведро воды, брус мыла — это ерунда. Он боится, как бы я целую варку без него на сторону не продал. А случись так, — все равно: поругается да такой же станет. Нового мастера ему не найти. Кто пойдет работать в такое адово чистилище? Кому своей жизни не жалко? Знаю я про него много, — кричал Исаич, как хмельной, грозясь кулаком.

Петька уплетал калачи за обе щеки, но твердо решил не брать мыла, как бы его ни дарил Исаич. И, чтобы не носить к тетке Людмиле, тут же придумал уловку:

— Тетка Людмила тебе, Исаич, заказывала. Самому велела приходить. Почему, говорит, не ходит…

— Ладно, ужо схожу.

Подобрев, Исаич продолжал говорить о себе.

— На хороших-то производствах мыло мы варили из чистого сала. Разные туалетные мыла бывали, а тут — тьфу! Вот, сударик, и разберись тут, кто прав, кто виноват. Бери мыло. Это все равно что у вора ворованное взять… Вот если бы перед тобою старуха кошелек с деньгами обронила и ушла бы, и кругом нет никого, — взял бы ты или догнал бы ее да отдал?

— Догнал бы…

— Вот верно! А тут другая политика… эксплуататорство… Бери.

Каждый день, возвращаясь с работы, Петька шатался от усталости. От духоты болела голова; он быстро похудел, начал горбиться и кашлять. Но он был горд: он имел работу. Не всем ребятам повезло так, как Петьке.

Королек избрал себе более легкий труд, — торговал папиросами в россыпь, по штукам. Петька, возвращаясь с работы, видел Королька в ораве мальчишек, бегущих за покупателем и орущих «Шапшал», «Лаферм», «Богданов»[148]. Редко кто из прохожих останавливался. Но стоило остановиться человеку, и к нему сразу протягивался десяток грязных кулаков с зажатыми в них пучками папирос. Мальчишки кричали наперебой и лепились, словно надоедливые мухи.

Среди папиросников были «короли» — длинноногие хулиганы-переростки, имевшие приводы в уголовный розыск и даже тюремный стаж. Они с оравой помощников собирали дань, отбирая у мальчишек деньги и половину папирос, после этого разрешали торговать возле кинотеатра.

При Петьке Королек отказался платить дань «королю», по кличке Козел.

Одного удара под донышко коробки было достаточно, чтобы папиросы взлетели на воздух фонтаном и усеяли панель белыми палочками, «помощники» проворными руками моментально собрали их. Корольку оставалось только реветь и сквозь слезы ругать Козла последними словами.

Козел довольно равнодушно слушал плач и ругань, потом повернулся боком и, показав из-под полы пиджака висевший на боку ножик, сказал:

— Кто не будет платить, — получит перо!

— Я скажу Петьке, он на заводе работает, он тебе покажет, — плакал Королек.

— Ну ладно, торгуй, — разрешил Козел.

Если бы он только знал, что Петька, которым пугал его Королек, и есть этот заморенный парнишка, стоящий рядом, — Петьке попало бы больше, чем Корольку.

Едва Козел отошел, Королек решительно сказал Петьке:

— Надо свою шайку составлять. Бросай ты завод. Давай вместе торговать.

— Нет, знаешь, лучше ты бросай свои папиросы. Вот бы нам с тобой поступить куда-нибудь слесарить; там чистота и воздух хороший! Верно?

— Верно! А у тебя хорошо работать?

— Нет, в первые дни меня прямо тошнило. Теперь привык, только руки и ноги болят.

— Уходи оттуда.

— Нет, не уйду, нельзя. Работать надо.

У Петьки, кроме рук и ног, болела грудь, но от высказанной решимости ему стало легче. Вспомнилось, что близко воскресенье, Исаич еще вчера сказал, что в субботу Полканов заплатит деньги, и мысль о том, что он принесет матери получку, радовала его.

«Интересно, — сколько я заработал?» — думал Петька, и от этого страшно хотелось рассказать Корольку, как он работал, и мечтать о том, как хорошо они могут провести воскресенье.

— Может, порыбачим? А? — спрашивал Петька, оживляясь. — Пойдем, сходим на реку.

У Петьки радости хватило до субботы: денег он от хозяина не получил. В субботу Полканов вообще не заехал на завод, и Исаич сказал:

— Ну, я к нему, тово, вечером зайду и о тебе напомню, а ты в воскресенье зайди.

Петька хмурый пришёл домой и матери сказал за столом:

— Хозяин сегодня денег не дал. Я к нему завтра схожу за получкой.

— Ах, Петя, он же говорил, что тебе денег выдавать не будет. Придется мне самой сходить, — сказала мать.

Но все-таки ни Петька, ни мать денег не получили. Когда мать, по-праздничному одетая, вышла на двор, направляясь к Полканову, ей встретился домохозяин. Радушнее прежнего он улыбнулся и опять приподнял круглую соломенную шляпу, поклонился и, поглаживая усики, заговорил:

— Здравствуйте. Далеко ли вы направились?

— Я к Илье Фроловичу за деньгами. Мой сын, спасибо вам, работает у него, так надо получить, — с гордостью ответила мать.

— Да, совершенно верно! — воскликнул хозяйчик. — Ваш сын заработал пятьдесят рублей. Я вчера был в гостях у Ильи Фролыча; он очень хорошо отзывался о вашем сыне. Мы выпили за юного мыловара… Благодарил он меня.

— Ну, вы меня извините, я пойду, — сказала мать и подумала: «Стол придется все же продать, раз такой маленький заработок».

— Да нет, вы не ходите, те деньги Илья Фролыч передал мне, и я, с вашего разрешения, задержу их у себя, в погашение долга за квартиру.

— Ну что ж, — тихо и смущенно ответила мать. Незачем было идти к Полканову, и она вернулась домой. Они с Петькой долго сидели за пустым столом и молчали.