Через месяц после дяди Васи Петька увидел Рубцова. Тот несмело шел через двор и был одет еще хуже дяди Васи. На нем была такая же серая рубаха, только вся в заплатах.

Мать не узнала сразу Рубцова, а Петька с радостью бросился к нему.

— Вот хорошо, что ты приехал!

— Привет вам от Моти, — поклонился Никешка матери.

Тут мать начала расспрашивать, как живут, да сколько ребят, да почему Мотя не приехала в город.

Петька терпеливо пережидал, когда кончатся эти расспросы, чтобы перейти к серьезным делам.

— Я Проньку здесь видел; давай поймаем… — сказал он, едва мать ушла на кухню ставить самовар.

— Поймать бы надо, — произнес Никешка.

— Так давай! Он, знаешь, теперь в контрразведке служит.

Никешка улыбнулся:

— Ухватишься за него и получится, как в сказке: неизвестно, кто кого поймает. Кричит парень отцу: «Я медведя пымал!» — «Так веди сюда!» — «Да он меня держит!». С Проней, дай срок, рассчитаемся, а сейчас, вишь, я сам на заячьем положении: у нас мобилизация была, так я утек. Наши парни в тайгу подались, а у меня документишко есть, дай, думаю, посмотрю, как в городе.

— Тс-с! Тише ты говори, у нас тут Эльвирка, — предупредил Петька и перешел на шепот: — В городе у нас тоже много людей скрывается, я знаю таких рабочих. Хочешь, проведу к ним?

— А дело по-худому не обернется? Вдруг да они меня по шеям!

— Меня-то они знают. Я их вот как выручил: об облаве предупредил.

— Не худо бы связаться, признакомиться, — ответил Рубцов и посмотрел на вошедшую в комнату мать.

Рубцов сидел, как на иголках, поглядывал в окно, робел перед проходящей мадам фон Краузе. Он быстро закончил чаепитие и стал прощаться.

— Куда вы? Поживите у нас, хотя будет с кем словом перекинуться.

— Да я ведь, Вера Николаевна, в городе-то заживаться не могу. Кончил дело, и нужно к дому, Моте в хозяйстве помогать. Где бы я ни был, — Мотя-то всегда дома. Василию Николаевичу на лесопилке отказали от квартиры, раз не работает. Его, слышь, к Омску послали, так жена решила за ним ехать, а зря! За солдатами не угоняешься; его завтра могут в другое место перевезть. Только себя измытарит, а его из казармы все равно не выпустят. Теперь солдатики-то ого-го за каким конвоем. Чище арестантов их караулят. Потом у него свои обстоятельства могут быть. Напишите ей, лучше бы ехала к вам да на глазах у колчаковцев меньше была. И затем бывайте здоровы.

— Вот свезите Моте в подарок, — сказала мать, подавая сложенный полушалок, который был приготовлен на продажу.

— Это никак невозможно. Душевно вам благодарен, но сейчас мне и лишняя спичка — помеха. Да и вещь ценная, самим пригодится.

Кое-как отказавшись от подарка, Рубцов вышел с Петькой из дому. Петька из предосторожности велел ему идти на пятьдесят шагов позади.

Они пришли в рабочую слободку, к домику в три окна, с пустым палисадником и запертыми воротами.

Петька несколько раз постучал в калитку. Никто не открывал, но как будто в крайнем окне шевельнулась занавеска.

— Никешка, ты отойди немного, я сначала один поговорю, — сказал Петька, и это будто бы подействовало. Как только Рубцов ушел, послышался шорох, калитка приоткрылась, и выглянула девушка, которую Петька уже видел, когда приходил с Корольком предупредить об облаве.

— Мне Панко очень нужен, позовите его, — попросил Петька.

— У нас никого нет.

— Да знаю я. Ведь вы не в первый раз меня видите.

— Хорошо, я скажу: он придет к речке, где лодки стоят. Там ждите у нашей изгороди, — ответила девушка.

Петька провел Рубцова проулком к речке. Они вышли к задней границе участка с жердяной изгородью и кустами волчьей ягоды[136] и сели на траву возле самых кустов.

Если улицы слободки выглядели на городской манер, то огороды домишек с этой стороны совсем по-деревенски спускались к речушке. Эти огороды были, собственно, самовольным прибавлением к усадьбе, захваченным, пока земля никому не была нужна. Законные усадьбы домишек кончались глухой стеной служб, стоящих на задней меже[137], как в селах. В огороды можно было проходить со двора, через маленькие калитки, обычно закрытые наглухо.

— Кто с тобой? — раздался голос Панко. — Не вставайте и не оборачивайтесь. Сидите, как сидели.

— Это свой. Мы друг дружку выручали. Он из села, от мобилизации ушел. Возьмите его к себе, — горячо шептал Петька. — Ему охота малое время переждать, осмотреться, а там обратно в село может вернуться.

— Мы сами не устроены, — ответил Панко.

— Так у вас же организация, ты не один, — возразил Петька.

— Никакой организации нет, — откуда ты взял? — отрезал Панко и начал расспрашивать Рубцова.

Рубцов рассказал, что в эту мобилизацию человек пятьдесят сбежало в тайгу. В селе только бабы и остаются, а мужики живут больше по заимкам, насторожась, готовые в любую минуту сигануть в кусты.

— Значит, зашевелились? — спросил Панко.

— Шевельнулись. Только шевеленье это почти безоружное. Мало с войны натащили, а ружьишки да промысловые малопульки[138] тут худая помога. Как у вас-то? Что мне своим сказать?

— Кому шею трет, тот мечтает хомут[139] сбросить. Когда придет время, — наши дороги сойдутся. А пока ты, гляди, залез в самое волчье логово, и лучше тебе отсюда сматываться живой рукой[140], а то у белых хватка мертвая… Теперь, если ты действительно парнишке друг, — ты ни с кем не говорил и никого не слышал. Понял?

— Понял, — отозвался Рубцов. — Вижу, не одни будем…

— Дело, — произнес Панко и добавил совсем тихо, так что и Петька не расслышал: — Ночью подойди к мосту через речку.

На этом разговор окончился. Панко ушел, скрытый кустами, Рубцов тут же на речке попрощался с Петькой.

А Петька расстроился не на шутку. Если Панко не помог, — значит, не верит Петьке. А что подумал Рубцов? Вот рано расхвастался о том, что рабочая организация поможет. В общем влип, как хуже не бывало.

Королек пытался утешить Петьку тем, что Панко даже отца услал из слободки и сказал, что сам тоже уйдет.

Действительно, Панко не давал о себе знать долгое время. Как-то все заглохло и казалось, — нет впереди никакого просвета, не будет никогда перемен к лучшему.