В городе появились японцы. Бывает так, что отвернет хозяйка край отставших обоев, а там кишмя кишат клопы. Так и ребятам открылось вдруг, что уцелевшие во время боев казармы полным-полны японских солдат.

Королек с Петькой задержались у ворот казармы, всматриваясь в незнакомые лица. Все японцы были очень маленькими, низкорослыми и казались совершенно похожими друг на друга.

— Слетаются стервятники на чужое добро. Сибирь им нужно прибрать к рукам, — сказал Королек, повторяя слова отца: — Япония послала семьдесят одну тысячу штыков, чтобы «охранять» примерно пятьдесят тысяч чехословаков. Америка, Франция, Англия и Италия добавили своих войск, теперь на каждого чеха, залезшего в авантюру, — два человека «охраны».

Петька развивал свою теорию, по которой с японцами могли воевать мальчишки, но Королек все же признавал, что, зная прием джиу-джицу[129], они могут «наковырять» любым мальчишкам их роста. Споря, они пошли к дому Петьки.

Всю зиму и весну 1919 года об отце не было никаких известий.

Мать день и ночь сидела с иголкой. К ней приходили без умолку трещавшие заказчицы. Она вышивала какие-то узорчики, не отказывалась от любого шитья. Но это давало очень маленький заработок, и для того, чтобы как-то можно было прожить и поддержать Петьку, приходилось продолжать продажу вещей.

Королек был в одинаковом положении с Петькой. Его мать тоже осталась одна и работала на поденщине: стирала белье и мыла полы по богатым домам. Отец Королька и Панко присылали ей немного денег, которых недостаточно было, чтобы прокормиться.

Одежда у Петьки и Королька истрепалась, и в гимназии стали косо посматривать на оборвышей. Задержись матери со взносом платы за обучение, которую стали брать по-прежнему, — и ребят бы исключили.

Голодным не шли занятия на ум, и Петька с Корольком частенько пропускали уроки. На это начальство гимназии не обращало никакого внимания, и даже никто ни разу не спросил, почему тот или иной ученик отсутствовал.

Кругом было много соблазнов. По главной улице мимо освещенных магазинов и кинематографов двигались толпы нарядных людей. Проходили надушенные колчаковские офицеры со стеками в руках; приставали к женщинам хорошо одетые, лощеные легионеры-чехи[130]; проносились лихачи-извозчики с возбужденными компаниями, спешащими на кутеж[131] в ресторан, откуда до утра слышалась музыка, иногда прерываемая дикими скандалами или пьяным хором офицеров, затягивавших царский гимн «Боже, царя храни» и колчаковский — «Коль славен наш господь в Сионе»[132].

Но ребят привлекало, конечно, не это. Петька и Королек долго простаивали у освещенных витрин гастрономических магазинов. За зеркальными стеклами было все в изобилии, туда заходили покупатели из нарядной толпы, но жители окраин тут не покупали, — они шли в тусклую мелочную лавчонку и брали чаще всего в долг обычные припасы: хлеб и ржавую горбушу.

Американцы наводнили кинематографы своими боевиками. Большие размалеванные афиши обещали необычайные приключения героев в дюжине серий.

Возле сияющего огнями кинематографа можно было на время забыть голод. Но денег на развлечения не было. Попасть в кино без билета умели не все. Петька и Королек прибегали к разным уловкам, чтобы пролезть в зал, но это им редко удавалось, пока не взял их под «свою руку» завсегдатай кинематографов — Санька Дикоглазый. Этот длинный и вихлястый парень изображал из себя какого-то универсального героя американского боевика и был неистощим в изобретениях.

Санька брался «заговаривать зубы» контролерше, а за его спиной вихрем проносились ребята. Часто пробежав через фойе до входа в зал, они с разбегу натыкались лбами на невидимую за портьерой запертую дверь. Тогда всех с позором выставляли на улицу.

Лучше получалось, когда Санька, высмотрев, какого цвета сегодняшние билеты, доставал свою заветную записную книжечку и выдавал ребятам «контрамарки». Все втискивались в самую гущу входящей публики, ребят сильно сжимали, но через несколько мгновений они оказывались в зале и занимали «лучшие» места в первом ряду. Публика входила и выходила в перерывы между частями, а ребята без всякой помехи сидели два сеанса подряд, замирая при головокружительных трюках.

Заветная книжечка Саньки все время пополнялась новыми билетами. Для этого он приходил днем на задний двор, копался в мусоре, отбирал выметенные из зала билеты и дома тщательно разглаживал утюгом.

Однажды, выходя из кино, Санька предложил Петьке сходить с ним во двор кинотеатра и пополнить запасы контрамарок.

— А потом пойдем в «Олимп» и посмотрим, как туда проходить. Его, наверное, скоро откроют. Эх, там и картинки пойдут! «Фантомас», двадцать четыре серии[133]. Вот это да!

Петьке не особенно хотелось забираться в пустующий кинематограф, но он пользовался услугами Саньки и не мог ему отказать в этой просьбе. Они уговорились встретиться на другой день.

После кинематографа дома казалось еще тоскливее. Мать сидела и шила при тусклой лампешке, а Петька с жалостью смотрел на ее осунувшееся лицо. Хотелось помочь, утешить мать. Но помочь он ей не мог ничем. Не мог и приласкаться или чем-то выразить ей свое сочувствие. Не мог потому, что не знал, как к этому приступить.

За перегородкой шумели. Одну комнату у Зулиных отобрал хозяин и пустил на квартиру колчаковского офицера. Квартирант не спешил завоевать славу на поле брани, но зато непрерывно кутил. У него нередко шумели до утра. До этого офицера был тут такой же. Тоже кутил и шумел. Но ему «икнулись» казенные денежки, и он, чувствуя себя неудобно в этом городе, скрылся куда-то на восток, подальше от красных частей и от своих знакомых. Не было сомнения, что и этот скоро уедет, но пока пение, вопли, возня и стук падающей мебели мешали спать.

Петька засыпал, несмотря на шум, но иногда он слышал, как в темноте всхлипывала мать. Горе, которое она днем скрывала, прорывалось ночью. И тут Петька ее утешить не мог, потому что самому хотелось в такие минуты зареветь.

Петька лежал молча, а через стенку слышался пьяный хор:

Поджидая Саньку, Петька стоял у забора летнего сада кинематографа «Олимп», еще сохранившего на вывеске старое название «Иллюзион-синематограф». Садик с трех сторон был окружен стеклянными террасами летнего ресторана, куда можно было зайти с улицы или прямо из фойе. Кинематограф был колчаковцами превращен в госпиталь, затем зимою освобожден, и у Саньки появилась надежда, что его скоро откроют.

Падал снег. Пушинки ложились на дорогу, на прохожих; казалось, они заглушали шум движения. Ветви деревьев, свисающие над забором, от снега неимоверно утолстились, теперь даже тонкие развилинки напоминали Петьке оленьи рога.

Санька налетел сзади. Он закрыл Петьке глаза ладонями, запрокинул голову и предоставил угадывать, кто его держит.

— А-а, узнал. Наверное, давно ждешь? Ну, пошли. Сначала зайдем в «Олимп»… Смотри, чтобы никто нас не узнал.

Они зашли в соседний двор, оттуда через забор перелезли на кухонный дворик летнего ресторана и через кухню проникли в сад, где, как и следовало ожидать, было пусто и чистый, нетронутый снег лежал, как в поле.

Дверь со стеклянной террасы вела в фойе. Ребята протиснулись в узкую щель. За пустынным фойе был темный зрительный зал. Всюду под ноги попадалась солома, куски дерева, исковерканные железные койки, скомканная бумага и окровавленное тряпье.

Мрачность этих помещений, где гулко отдавались шаги и где умерло столько людей, пугала ребят. Они вернулись в садик и подошли к чаше фонтана. Им беспечно улыбался каменный амур, нагишом погруженный по колени в весенний снег (его Санька почему-то называл «кумиром»).

Делать было нечего, и друзья хотели уже уйти, когда их внимание привлекла еще одна дверь, расположенная рядом с кухонной. Тут, видимо, был склад пивных бутылок и овощей, сюда, наверное, закрывая летний сезон, убирали столы и стулья с террасы, а теперь в скудном свете огромного сарая виднелся штабель из серых ящиков, уходящий в сумрак помещения.

— Гробы! — ахнул Петька.

— Ой, ой, сколько их тут! — удивился Санька; и обоим стало страшнее, чем в темном зрительном зале.

— Они, наверно, пустые, — сказал Петька.

— Нет, с покойниками! — крикнул Санька. Решив подшутить над Петькой, он сорвал с него шапку и забросил ее в дальний угол, на верх штабеля.

Шапка шлепнулась где-то в темноте, и там послышался шорох. У Петьки по коже пробежали мурашки.

— Доставай сам, — сказал Петька, но Санька опрометью бросился прочь.

— Санька, подожди меня, а то боязно, — попросил Петька, но того и след простыл.

— Погоди, дикоглазый черт, попадешься мне! — погрозил Петька более для собственного утешения.

Без шапки идти было немыслимо, и Петька полез по хлябающим крышкам гробов. Он долго шарил в темноте и не скоро вернулся на крутой откос пирамиды.

Спускаясь, он оступился и полетел вниз. За ним с грохотом ринулся сшибленный с места гроб, а оттуда с деревянным стуком вывалился покойник. Петька успел разглядеть белые оскаленные зубы…

Бесполезно было бы его спрашивать о том, как он выскочил из сада. Пролетев мимо Саньки, он бежал три квартала, держа шапку в руке и натыкаясь на встречных людей. Остановился он только у гимназии, увидев Королька среди выходящих учеников.

— У нас новичок, — поспешил сообщить товарищ, показывая на кого-то.

Петька не понял. Ему все еще казалось, что сзади кто-то готовился его схватить. Он опомнился только после того как прошел несколько кварталов, и тут под страшной клятвой рассказал Корольку тайну кинематографа и летнего ресторана.

Мать не узнала о его приключении, но он долго не мог уснуть и думал: «Может быть, и отец так же лежит непохороненным в каком-нибудь госпитале?»

Той же ночью Королек нарушил клятву, выложив все о покойниках тайком пробравшемуся домой отцу.

Впоследствии оказалось, что мертвецы числились захороненными, а похоронные деньги благополучно присвоили госпитальные работники. Госпиталь передвинулся к фронту, и спрашивать было не с кого, но подпольный комитет об этом случае упомянул в своей листовке.

При развитом в колчаковской армии воровстве этот пример был особенно ярким. Чиновники верхушки урывали крупные куски, а чем ниже по служебной лестнице находился человек, тем мельче становились куши, и санитарам оставалось поживиться похоронными деньгами и утайкой пайков, выписанных для больных и раненых. «Нижние чины», попадая в лазарет, становились самыми праведными людьми во всей армии, приобретая от скудной кормежки «необычайную прозрачность» тела. Их кожа отсвечивала восковым отливом, а кости просматривались без помощи рентгена. Они мученически умирали или чудом выздоравливали.

Королек показал Петьке листовку, где говорилось о покойниках, а потом вынул другую, с перепечатанным из газеты воззванием.

— Во! Смотри, коммунисты чехи своих ругают, которые продались белым, — показал Королек небольшой листок.

— Ну-ка дай почитаю, — попросил Петька. Он в первую очередь отметил то, что было напечатано крупным шрифтом:

— На вокзале нужно приклеить незаметно. Пусть солдаты белочехов читают. Писано раньше, да, говорят, и сейчас к месту будет, — сказал Королек.

— Пошли, — вскочил тотчас же Петька.

Днем в городе было тихо, вечерами улицы кишели кутящими колчаковцами и чехами, а по ночам городом владели бандиты и слышались перестрелки. С наступлением темноты по улицам разъезжали патрули, но бандиты были прекрасно осведомлены о всех походах, предпринимаемых против них, и вовремя скрывались, предупрежденные своими же товарищами, сменившими воровское ремесло на службу в охранке.

Петькин путь в гимназию пролегал мимо китайского магазина, примечательного тем, что его ограбили в третий раз.

Сначала воры ломали замки, потом, когда посадили караульного у дверей, они избрали другой путь и, разобрав печную трубу, проникли в магазин с крыши.

Нынче сторожа нашли связанным, магазинные полки были очищены, а с крыши, как веселые полосатые флаги, свешивались развернутые куски дешевой сарпинки[134], по которым воры спустились на улицу.

Все это Петька узнал в одну минуту и, войдя в класс, объявил:

— У нас опять магазин обокрали.

Ребята зашумели, сгрудились около Петьки, а он рассказывал за себя, за бандитов, за сторожа, за неторопливых глупых сыщиков и за огорченных владельцев магазина, всех изображая в лицах.

— Я сам бандита убил, — сказал мальчишка в военной форме. Он вышел вперед и остановился напротив Петьки.

Это и был новичок, по фамилии Одноколкин, о котором Королек говорил Петьке вчера.

Одноколкин был воспитанником военной части, носил щегольскую офицерскую форму, пригнанную по росту, и в первые дни являлся в гимназию напудренным, что, по его мнению, придавало особое благородство лицу. Он был года на три старше остальных ребят, выше ростом, сильнее и держался Наполеоном.

Все посмотрели на Одноколкина, но было заметно, что ребята уже раскусили его и не особенно верят.

— Как ты убил бандита? — спросил Королек.

— Из винта.

— Из винта-а-а? — протянуло несколько голосов, и кто-то за спиною спросил: — А может быть, из гайки?

Ребята засмеялись. Одноколкин вспыхнул, но сдержался и для восстановления своей репутации начал всех угощать папиросами.

— Откуда ты берешь папиросы? — спросил Петька.

— Хотите, я достану сколько угодно. Пойдемте сегодня вместе, — предложил Одноколкин Корольку и Петьке.

На улицах во всех закоулках торговали китайцы. Они сидели на корточках или стояли у своих низеньких лотков, на которых лежал товар: маковые шарики, пампушки из сахарной соломки и другие сладости. Если торговца сгоняли, он брал свой лоток за дужку, приделанную, как у корзины, и безропотно уходил на другое место.

С такими же лотками сидели китайцы-папиросники. Они торговали не только фабричными папиросами разных сортов, но и папиросами своей набивки. Из коробок россыпью продавалась так же безбандерольная[135] контрабанда и даже — папиросы с опиумом.

Одноколкин подвел ребят к старику с изможденным желтым лицом и редкой седой бородой. Нижние веки его глаз были красны и сильно оттянуты книзу. Одноколкин толкнул ногою лоток и остановился в важной позе, заложив руку за борт шинели.

— Ну-ка покажи, чем торгуешь. Что у тебя там внизу? — небрежно спросил он китайца.

Старик изумленно посмотрел на Одноколкина. Тот моментально наклонился, запустил руку в нижний ящик лотка и торжественно воскликнул:

— А, без бандероли! Твоя знает, что за это будет? Ну-ка, давай сюда все!

Напуганный военной формой китаец робко говорил:

— Капитана, моя шибка честно торгуй. Твоя без денег моя папиросы бери, кушай, сколько твоя желает.

После старика пострадали другие. Забирая самодельные пачки и раскрытые коробки, Одноколкин не трогал, однако, нераспечатанных коробок и пачек сигарет. Передавая пачки ребятам, он командовал такому торговцу идти за ним, а если тот сразу не догадывался убежать, Одноколкин добавлял:

— Хочешь, я сведу тебя куда надо? Если твоя будет контрабандой торговать, моя тебе будет морду бить. Уходи отсюда, чтобы я тебя не видел.

Прохожие толкались на тесном тротуаре, но никому не было дела до ограбленных среди белого дня.

Перегруженные добычей ребята остановились у решетки сквера. Мрачно сопя носом, Петька вытаскивал из карманов одну пачку за другой и, сложив их стопкой, протянул Одноколкину.

— На, убирай, — сказал он, глядя в землю.

— Так бери себе. Что ты, чудак? — сказал Одноколкин.

— Ну тебя к черту! Это грабленые папиросы! — крикнул Петька. Пачки полетели в месиво талого снега, а он, повернувшись к Одноколкину спиной, зашагал прочь.

Вскоре Одноколкин перестал ходить в гимназию. Перед началом третьего урока в класс влетел Хомутов и во весь голос крикнул:

— Ребята, знаете, почему не ходит Одноколкин? Его исключили. Учителя видели, как он отбирал папиросы у китайцев, и его выгнали.

Петька и Королек было струхнули, но затем сообразили, что если бы их видели с Одноколкиным, то и они уже подверглись бы той же участи.

Об исключении Одноколкина сообщили в часть, его воспитывающую.

— Ничего, — сказал взводный Одноколкину, — я тоже без гимназии в люди вышел. Меня из четвертого класса выгнали, только я, брат, электрическую машинку стибрил. А ты, герой, принеси-ка сюда папиросы.

Сделав «налево кругом», Одноколкин принес взводному несколько пачек.

— Может быть, в реальное или коммерческое училище хочешь поступить? — спросил взводный.

— Нет, я понимаю так, что мне учиться больше ни к чему, — ответил Одноколкин.

— Ну и молодец! Только смотри, в части не воруй и уважай начальство.

Город был переполнен до крайности, а беженцы все прибывали. Богачи за большие деньги снимали комнаты, а мелкая чиновничья сошка оставалась в эшелонах, загромождавших вокзальные пути.

После офицера комнату в квартире Зулиных заняли петербуржцы, бегающие с самого семнадцатого года. Это была семья финансиста фон Краузе.

— Откуда их столько понаехало? — удивлялся Петька, глядя, как и в соседний домик, где когда-то жила Галя, вносят чемоданы и входят люди.

— Ой, смотри, как она смешно одета! — показал Петька на женщину, подпоясанную полотенцем поверх шикарного мехового манто.

— Да, гляди, пуговицы-то все оборваны, а прислуги нет, чтобы пришить, — сказал Королек.

— Эти бегут, а наших на войну берут, — сказал Петька, кивнув на свежий приказ о мобилизации, которыми колчаковцы заклеивали стены домов и заборы.

Ребята остановились.

— Скоро всех заберут и стариков будут брать, — начал было Королек, но Петька, как гусь, зашипел на него:

— Тише! Вон наша Эльвирка идет. Доносчица. Ходит по воду беженка-неженка, приносит половину ведерка, а тоже хвастает: «Я сильнее тебя». И все задается: «У нас в Петербурге!..»

Они повернулись лицом к девочке и молча ждали, когда она пройдет.

Тринадцатилетняя Эльвира фон Краузе, как ей казалось, умела себя держать «в свете» и величала себя ученицей императорской балетной школы, где училась до одиннадцати лет и переняла манеры старших воспитанниц, уже флиртующих с кавалерами.

Эльвира не здороваясь начала разговор за несколько шагов до мальчиков.

— Ну, что, мужчины? Наверное, хотите пойти добровольцами? Что?

Петька, глядя на Королька, проговорил:

— Нет, мы рассуждаем о том, почему беженцев не берут. — И, кивнув на Эльвиру, добавил: — Почему бы ее брату Сергею не пойти добровольцем?

— Что вы! Разве можно беженцев брать на войну! Мы и так ужасно пострадали. А потом, маман говорит, что офицеров в армии много, нужен простой народ. Ну, а из нашего общества могут быть только офицеры.

Ребята помолчали. Эльвира покрутила ведро вокруг себя, перехватывая его из руки в руку, и попросила:

— Мальчики, помогите мне донести тяжесть. Вы должны быть моими кавалерами!

— Чего по два ковшика носить? Надо полное ведро зачерпывать, — угрюмо сказал Королек.

— Разве я знала, что встречу вас? Я так не привыкла носить воду, и мама запрещает мне носить тяжести, чтобы не вытянуть руки. Раньше у нас была шикарная прислуга и горячий водопровод.

— А уборная была? — спросил Королек.

— Фи, — сказала Эльвира и отвернулась. — Я хотела сказать тебе, Петя, кто к вам пришел, и теперь не скажу.

— Кто? — спросил Петька.

Но Эльвира ушла не оборачиваясь.

— Видал, какие у нас, — сказал Петька. — А брат у нее — ой какая свинья, — все тащит. Они на кухню через нашу комнату ходят и прут, и прут все, что под руку попадет. Я спрашиваю, — «кто у меня карандаш „засережил“?» — так мадам поняла, холера, как завопит: «Я не позволю так говорить о моем сыне». Я говорю, — пусть не таскает и никто слова не скажет. — «Как вы смеете, разве фон Краузе могут украсть!» — А сама дрова тянет. А грязь за ними только мама и прибирает.

— К нам в подвал не поселились, а то бы и мы намучились, — говорил в свою очередь Королек.

Петькина мать выглянула из ворот на улицу и крикнула:

— Петя, что ты не идешь домой? Дядя Вася приехал.

Петька ворвался в комнату и повис на шее у дяди Васи. Дядя сильно изменился. Коротко остриженный, поседевший, одетый в какую-то серую рубаху и сильно похудевший, он объявил, что попал было в заложники, но вывернулся кое-как из тюрьмы. Благо что никто в нем не опознал большевика.

— Из тюрьмы меня прямо в армию. Я им жалуюсь на сердце, — говорят, ничего. Я жалуюсь на ноги — опять ничего. И все врачи заладили свое «ничего», — рассказывал дядя. — Приехал на риск, надеялся, что отверчусь. Да еще знать надо было, — как наши скажут. Говорят: «Иди, случай редкий, нельзя пропускать: не только штыком, но и словом воюют. А в партизаны успеешь…»

— Тише, у нас за стеной живут, — сказала мать.

Дядя подмигнул Петьке, и он догадался, что дядя Вася идет в стан врагов, где расстреляют, если узнают, — кто он. И ему стало страшно за дядю.

— Верочка, не дашь ли мне хотя бы черного кофе? Есть у тебя?

— Кофе как раз осталось, — сказала мать, — без молока и без сахару мы его не пьем.

— Ну вот и прекрасно, завари побольше да покрепче.

Утром он ушел. С комиссии его сразу отвели в казарму и оттуда под конвоем — в эшелон.

Дожидаясь возвращения дяди, Петька волновался. Он надеялся, что дядю забракуют и он заберет их с мамой на лесопилку. «Все же лучше бы ему в партизаны, — может, и я с ним…» — думал он.

Петька сновал от окна к окну, вертелся в кухне, выходил на улицу. Бегая взад и вперед, он часто сталкивался с Эльвирой.

— Чего ты носишься? — сердито крикнула она.

— Он своего дядю ждет, — улыбаясь, ответила за Петьку мать и ушла из кухни.

— Не придет твой дядя: его в солдаты или в рабочую команду заберут, — зло сказала Эльвира.

— Могут не взять: у него сердце больное.

— Ах, сердце! — простонала маман. Она взялась обеими руками чуть повыше своего жирного живота и продолжала стонать.

— У меня такое больное сердце, что я каждую минуту могу умереть.

Глаза маман были закрыты, и Петька видел только узкие щели ее ноздрей; ему хотелось дернуть Эльвирку за косу, но он нарочито вежливо протянул:

— Что вы говорите, Марь Густавна? Если вы не умрете по какой-нибудь причине, то проживете долго.

— Ах, Пьер, мерси. Ты прелесть, но так мало знаешь жизнь. Ах, Эльвирхен, посмотри за молоком, пусть сегодня будет твоя очередь, я полежу…

С этими словами маман уплыла из кухни, а Эльвира, торжествуя, вновь сказала:

— А дядя твой не придет.

— У-у, балерина!

— Пусть балерина, а ты мужик!

В соседнем доме тоже поселились несколько семей беженцев. Появился Мика — сын инженера заводчика. Мика был старше Петьки года на три и значительно сильнее, но неповоротлив, как ломовой конь. Ребята дразнили его, Мика легко приходил в ярость и мчался за обидчиками, трубя и топая, как слон. Но поймать никого ему не удавалось. Однажды он запустил поленом в Петьку и чуть не вышиб доску из полотнища ворот.

— Мика, ты не очень-то расходись, — останавливали его в таких случаях ребята, — а то мы пожалуемся отцу.

И Мика мгновенно стихал.

С верхнего этажа спускался с гувернанткой другой мальчик, мосье Зафизарицкий, и шел на детскую площадку. Туда гувернантки приводили своих воспитанников, сами сбивались в группы и мирно сплетничали где-нибудь на скамеечке, в то время как «отпрыски» разминали свои мышцы, играя в пятнашки, бегая с платочком по кругу, катая колеса, прыгая через веревочку. Резвее всех были девочки, а мосье Зафизарицкий оставался зрителем.

Ребятами было точно установлено, что рослый и румяный мосье Зафизарицкий просто не умел бегать. На поверку вышло, что он также не решается подпрыгнуть на четверть аршина от земли.

Гувернантка что-то сказала ему по-французски, он вспыхнул и отошел от Королька.

— Держись с нами, — крикнул Королек, — а с гувернантками ты пропадешь!

Другой мальчишка, похожий во всем на мосье Зафизарицкого, хотел по примеру Королька кувырнуться через голову, но это у него не получилось, и потому он начал мешать другим в играх и со зла бросать песком в девчонку, стоявшую в стороне. В этом гувернантки, кажется, увидели дурное влияние «среды» и предостерегли воспитанных детей от общения с Петькой и Корольком.

Петька и Королек уходили с площадки, когда гувернантки начинали напоминать своим питомцам о еде, а некоторые тут же развертывали принесенные с собой бутерброды. Наши друзья расходились по домам без особой надежды на завтрак или обед.