Большинство железнодорожных рабочих оказалось за колючей проволокой лагеря. Стоило попасть на глаза белогвардейскому патрулю или не вовремя выйти из дому, как человек исчезал.
Некоторым предъявляли обвинение в саботаже, других держали, не утруждаясь проведением какого-либо следствия. Люди неделями томились и страдали, стараясь угадать свою судьбу.
Активисты профсоюза арестовывались как неблагонадежные, и таких вели не за проволоку, а сажали в вагоны — тюрьму на колесах. Надежды на возвращение из такой тюрьмы было мало: военно-полевой суд выносил лишь один приговор — расстрел.
Зулина забрали как делегата первого съезда железнодорожников и депутата Совета. Ему припомнили его высказывания о необходимости повышения заработка рабочим, припомнили и арест при царе.
После краткого допроса его должны были швырнуть в один из тюремных вагонов, и дело скорее всего кончилось бы очень быстро. Но тут из задержанных стали срочно комплектовать ремонтную бригаду, и Зулина присоединили к ним как техника для руководства работами.
Без железной дороги не могло обойтись ни одно правительство, и белогвардейцам приходилось заботиться о ее ремонте.
Ремонтников отправили на работы под конвоем. Их держали вдали от города и все время перевозили с места на место, туда, где нужен был срочный ремонт насыпи или моста. Эти люди должны были работать под дулом винтовки. За попытку к побегу грозил расстрел. Но и без расстрела многих уносила смерть. Скудное питание и каторжная работа подтачивали силы.
Охрану несли молодые солдаты. Потом на смену им прислали более пожилых. Эти оказались добрее и позволяли дольше засиживаться на отдыхе.
Иван Петрович заметил, что к нему присматривается солдат из новых конвоиров. Когда на рассвете распределяли по работам, этот таинственный бородатый солдат кивнул в сторону своего десятка заключенных и сказал Ивану Петровичу:
— Выходи!
Тот, не чувствуя ни в голосе, ни в выражении лица конвойного никакой угрозы, послушался и вышел с его группой.
Пока шли по станционным путям, солдат орал сзади, неся винтовку наперевес, и обычными угрозами скорой расправы подгонял заключенных. Когда миновали будку у выходной стрелки, он затих и шагал молча.
Иван Петрович понял, что эти угрозы и ругань предназначались не для них, а чтобы показать усердие перед начальством. Тут же у него закралась догадка, что этот солдат из его прежних рабочих на строительстве шоссейных дорог.
Отойдя от станции версты четыре, заключенные принялись чинить деревянную трубу, через которую протекала под насыпью вода из нагорной канавы. Иван Петрович показал, как поставить временные распорки, нужные, пока вынимают куски сгнивших досок и брусьев и заменяют их новыми, и снова выбрался из канавы на насыпь.
День обещал быть жарким, но, пока еще не высохла роса, капли блестели на кустах, растущих на границе «полосы отчуждения» — земли, отведенной для дороги. За кустами начинался редкий лесок; там была свобода, но стоило заключенному сделать шаг в ту сторону, он получил бы пулю в затылок.
Иван Петрович подумал, как этот казенный термин — «полоса отчуждения» — хорошо определяет теперешнее их положение. Да, это была действительно полоса отчуждения их от жизни. Для них оставалась лишь медленная, но верная гибель от истощения и болезней или скорая и жестокая расправа.
Конвойные обычно держатся на приличном расстоянии от людей, чтобы обезопасить себя от удара ломом или лопатой. Но этот новый бородач, как только занятые работой люди скрылись в трубе, подошел к Ивану Петровичу.
— Позвольте вам руку подать! — сказал он Ивану Петровичу, и в голосе его послышалась боязнь: не отказали бы ему в просьбе.
Бородач крепко стиснул протянутую руку, Иван Петрович взглянул ему в глаза. Мгновенно отпали все старые догадки, и, несмотря на бороду, он узнал в конвоире Котова.
Выглянувшие из канавы рабочие с удивлением посмотрели на Ивана Петровича, беседующего с конвойным.
— Скажите своим, чтобы виду не подали и молчали бы о нашей встрече, а то не видаться нам больше. Да и случайно со стороны могут заметить: по линии далеко видать, путевой обходчик может донести. Давайте сядем, — предложил Котов.
Он коротко рассказал свою историю. Когда объявили набор добровольцев, идущих в армию уголовников освобождали из заключения. Желающие нашлись. Вызвался и Котов. Добровольцев обмундировали и кое-как обучили ружейным приемам.
— Ну, а дальше что? — спросил Иван Петрович, когда Котов рассказал о своем прибытии на эту станцию, значительно удаленную от родного села.
— Погонят на фронт, видно, вскорости. На фронте красные бьют крепко, долго не выдюжишь. Сзади свой офицер пулю пасет, спереди опять же пуля. Откуда-нибудь дождешься, и все к одному концу.
— Бежать надо, — сказал Иван Петрович с надеждой.
— С этой думкой вызвался. Кое-кто бежал уже. Да я решил — погожу немного; может, к родным местам поближе пригонят. Ан, завезли далеко, да и напоследок вас приметил.
— В свое село нельзя показаться, милиция схватит, — шепнул Иван Петрович, как будто бы уже договорившийся с Котовым о побеге.
— То-то и оно! — согласился Котов.
— К партизанам идти надо. Теперь наши мужички да фронтовики по колчаковским тылам начинают орудовать. Досаждают здóрово.
— Слыхали. Да поди-ка ищи их. Где найдешь? Будешь блукать по лесу, да и засыплешься. С карательным отрядом нашу команду метили направить… Вот я и думал, — как партизаны обозначатся, так и переметнуться… Только не знаешь, как встретят. Опять пулю жди и вдогонку и в лоб… как заяц, право!
Котов улыбнулся, и Иван Петрович понял, что не от трусости все его опасения, а просто он действует осмотрительно, и сбежит непременно.
Заключенные поговаривали о побеге и раньше. Никто не верил в обещанное помилование через год работы. Поэтому вопрос решился без долгих раздумий. Бежать решили немедленно, чтобы использовать момент: могли Котова услать на фронт или просто не назначить в конвойный наряд, могли арестантов не вывести на отдаленные работы, и тогда прощай, свобода.
Сошли с железной дороги, стараясь не оставлять за собою следов, инструмент бросили в лесу, подальше от насыпи, и шли целый день, не жалея сил. Обходили селения и заимки. Шли, сторонясь дорог, пока не углубились в глухой бор. Тут опасность была меньше и решили сделать привал.
Иван Петрович в изнеможении упал на мягкий моховой ковер. Котов поставил винтовку к дереву и вытер обильный пот со лба. Его гимнастерка взмокла между лопаток и в подмышках. Остальные девять человек повалились, кто где остановился. Хотелось пить, но не было сил приподняться, не только для того, чтобы отправиться на поиски ключа или ручья, но и просто сделать десяток шагов до края болотца.
— Измаялись, а рады, поди, выбраться-то. По себе знаю, как с каторги вырвался, так не верил даже тому. У нас-то не лучше было…
— На политической каторге был? — спросил Котова пожилой и богобоязненный Смехов.
— Нет, на уголовной, по подозрению сидел…
— Ну, по подозрению на каторге не сидят… Кого же ты погубил? Или деньги фальшивые делал? — вступил в разговор дерзкий и проворный на язык Катилин.
Смехов и другие, приподнявшись на локтях, с любопытством глядели на Котова и старались определить, — какую птицу им бог послал в компанию, с кем придется есть из одного котла и делить опасности и невзгоды. Котов на вопрос Катилина не ответил, а посмотрел на Ивана Петровича.
— Тут дело так сложилось что пришлось невинному пострадать, — начал Иван Петрович, понимая, что Котов не хочет оправдываться, не надеясь, что люди поверят ему. — Было ведь это на масленой неделе?
— На масленой, в первый год войны, — подтвердил Котов.
— Подрались они с приятелем, — продолжал Иван Петрович, — а после того приятеля нашли убитым. Звали его Кириллом. Только все время мой сынишка говорил, что один человек, который их натравил друг на друга, подобрал его, Котова, рукавицу, подобрал и спрятал.
— Ах вот как это получилось-то! — изумился Котов. — Мне показали рукавицу: «Твоя?» — «Моя», — говорю. — «А за что ты Кирилла убил?» — «Я его не трогал». — «А как же рукавица, в крови запачканная, подле убитого осталась?» — Спрашивают, а я объяснения дать не могу…
— Будем живы, — разберемся в этом деле, — успокоил Иван Петрович.
— Во-о-он как дела-то твои обернулись! — протянул Смехов.
Ивану Петровичу привыкли верить на слово, и сомнения в невиновности Котова не оставалось. Минуты две проговорили о его деле, о каре, которой нужно бы подвергнуть Проньку. Этот разговор словно уменьшил усталость, но тревога за будущее все же заставляла призадуматься.
— Документ бы какой достать, пошел бы работать. В страду везде люди надобны, — сказал Смехов.
Никто ему не возразил, но все поняли, что он уклоняется от присоединения к партизанам.
Каждому предоставлялось делать так, как найдет лучше для себя. Смехов, да и никто из группы не решился бы в одиночку продвигаться куда-то дальше. Это повлекло бы скорый провал; и все остались с Иваном Петровичем и Котовым.
— Пока тепло, так полгоря, — сказал Котов, — а к зиме нужно справить дела как следует быть. Сейчас боле привыкать придется к подножному корму. Хотя, глядишь, когда и мяса добудем, — хлопнул он рукой по прикладу винтовки.
— Зря инструмент бросили, — вздохнул Катилин. — Без лопаты и землянку не выроешь.
— Инструмент! Так-то едва ноги унесли, а еще лом тащи! — отозвался черноволосый.
— Вот я думаю как, — заговорил Котов, — двигаться всем за Барнаул к селу Кабань, там, сказывают, объявился партизан Ефим Мамонтов, к нему и пристать. Надежное будет дело. Сперва надо идти в тот край, там хорониться будем, там и землянку выроем, а далее будет видно: или мы партизан найдем, или они нас обнаружат.
Сколько ни толковали, а ничего другого предложить не могли. Иван Петрович с самого начала был целиком согласен с планом Котова. Отдохнув, все снова пустились в путь.
За месяц скитаний Котов не один раз помянул добром Петьку. Петька был единственным человеком, с которым он связывал все свои надежды на будущее оправдание.
Беглецы рисковали подходить только к одиночным заимкам, где выпрашивали хлеб без опасности напороться на засаду. По лоскутной одежде и изнуренному виду крестьяне сразу угадывали, с кем имеют дело, помогали и предупреждали об опасности.
Когда группа достигла партизанского края, — их вид послужил лучшей рекомендацией. Тут их одели, накормили и взяли в партизанский отряд, где рады были каждому бойцу.