Порция синьки не причинила собаке вреда, а положение ее даже улучшилось: Петька кормил ее каждый день. Теперь она не казалась ему противной и злой. Это был обыкновенный молодой пес, изголодавшийся до того, что ребра выпирали наружу, а свалявшаяся шерсть лезла клочьями. Ел он очень много, и Петька чуть-чуть не выдал себя, спросив Мотю, почему соседская собака такая голодная.

— Голодная, говоришь? А отчего ей сытой быть у такого хозяина?

— Он бедный — ее хозяин?

— Какое бедный! Ты спроси у тяти, сколько он с вас за квартиру берет. Этот дом-то его. Два дома на селе держит. Едят плохо, а в погребе мясо гниет. Набил погреб мясом и выжидает хорошую цену: настоящий выжига. Та собака ему мясо караулит.

— А давно она у него живет?

— Со щенков. Как на цепь посадил, так и живет.

— И никогда не спускает он ее погулять?

— Нет, ей сидеть теперь до смерти. Дарит ей хозяин крепкие ошейники да пинки. Вот и вся награда за службу. А околеет, хозяин шкуру сдерет и доху сошьет.

— Купи ее…

— И не думай, не продаст!

Петька приметил хозяина. Это был высокий сутулый мужик, худой, как кол. Он носил длинную рубаху без пояса, шитую в мелкую складку, и широченные плисовые[9] штаны, обувался в ичиги[10] с отвернутыми голенищами. Длинное лицо хозяина как бы стягивалось к переносью, лоб пересекала глубокая морщина, борода и волосы торчали нестрижеными космами.

Изредка во двор заезжали подводы. Натягивая цепь, собака бросалась на мужиков. Но лай был не к месту, хозяин шел впереди подвод и успокаивал собаку пинком. Пинал он наотмашь, куда попало, и верный сторож с визгом уползал под амбар.

Петька стал осторожнее. Он догадывался, что если хозяин заметит его помощь, то совсем перестанет кормить собаку. Прежде чем высунуться, он задерживался у забора, тщательно осматривая через щели угрюмый дом. Мотя как будто бы ничего не знала, но в углу сеней Петька постоянно находил «забытые» миски с едой и хлебные корки.

Никогда Петька не слышал, чтобы хозяин как-нибудь называл собаку, и решил сам придумать ей кличку,

— «Злой», «Валет», «Раб», — перебирал Петька, слушая бряцание цепи. — Все это не годится… кусается здорово… «Паут»[11]. Нет, «Овод!» Вот как звать собаку! — воскликнул Петька.

Петька украдкой гладил Овода. Тот никогда не знал ласки человека, прижимался к ногам, лизал руки и повизгивал. Поправляя тугой ошейник из сыромятной кожи, Петька попал пальцами в нагноившуюся рану. Ремень протер шкуру до мяса, и от раны шел тяжелый запах. Собака, должно быть, очень страдала.

Никто из взрослых не мог толком сказать, какое лекарство помогает «от червяков, которые в ранах». Одни городили чепуху, другие просто смеялись, и только отец серьезно ответил, что в таких случаях нужна мазь с йодоформом.

Пришлось обмануть ветеринара и от имени отца выпросить банку тошнотворно пахнущей мази.

Банку нужно было надежно спрятать. Петька думал об этом, сидя на крыше. Он взглянул на трубу от комнатной печки, и моментально созрела замечательная идея.

Набрав дощечек, Петька вставил между кирпичами лучинки и устроил внутри трубы полочку для банки. Попробовал рукой прочность сооружения, и все рухнуло вниз.

Петька заглянул в черную дыру, но ничего там не увидел. Он долго еще искал надежное место для хранения мази и в конце концов зарыл банку в закрытом на замок, пустом хлеву, в который спускался с сеновала через дыру над яслями.

Можно было приступить к лечению, но как это сделать? Появлялись новые опасения. В самом деле, попробуй он только капельку мазнуть, — хозяин услышит запах лекарства и убьет такого сторожа, к которому прикасается чужой. Кроме того, ошейник сильно давил шею Овода. Какое же может быть лечение, если ремень все время будет бередить болячку?

Петька подолгу не засыпал, обдумывал, как вызволить собаку. Решение пришло не сразу.

Ночью, когда все спали, скрипнула дверь в кухню, потом скрипнула половица[12]. Долгое время было тихо, только у входной двери кто-то сопел носом. Отворилась дверь, и на крыльцо вышел Петька.

Сначала он слышал только, как в висках отдавалось биение сердца. Вдруг, как бы пугая его из-за угла, взвыл ночной ветер и брызнул холодными каплями воды. В темноте приходилось продвигаться ощупью, и путь вдоль забора до дальнего угла двора казался очень длинным, а дождь лил упорно и хлестал съежившегося мальчика.

Овод пришел на тихий свист и ждал по другую сторону забора. Раздвинув доски, Петька осторожно пролез, отвел собаку на середину двора и, сняв ошейник, вновь застегнул его. Овод послушно пошел за Петькой и пролез в дыру. Заперев собаку в хлеву, Петька спокойно вернулся домой и повесил ключ на гвоздик.

На следующее утро он проспал до завтрака и даже не слышал, какой скандал учинил сосед. Не допуская мысли, что злую собаку свели со двора, хозяин ругал сына, который плохо затянул ошейник и не закрыл подворотню.

Петька, уходя из дому, демонстративно хлопал калиткой, делал большой крюк и возвращался на задний дворик через собственный огород. Таким путем он попадал на сеновал, а оттуда спускался в хлев, который по-прежнему считался пустым. Он садился на корточки перед Оводом, щепкой очищал рану и мазал мазью. От запаха лекарства Петьку мутило. Он вылезал подышать свежим воздухом, вспоминал рассказ отца об индийских йогах, закаляющих свою волю, и опять мужественно принимался за лечение. Овод все терпеливо переносил.

Понапрасну свистал Володька около Петькиного дома, вызывая его на реку. Наконец он подкараулил его в огороде, и обрадованный Петька увел товарища на сеновал. Радость Петьки была понятна: хранить тайну с каждым днем становилось труднее и, кроме того, Петьку заботила дальнейшая судьба Овода. Рана заживала, собака чувствовала себя хорошо, но выпустить ее нельзя. Если кто-нибудь заглянет в хлевушку, — тогда прощай все! Как-то еще на это дело посмотрит отец, а от матери попадет обязательно, и собаку, что горше всего, вернут хозяину. Он выместит на собаке злость, и, если не убьет, — жизнь ее будет каторжной.

Поклявшись на обломке красной стрелы хранить тайну «по гроб жизни», Володька узнал всю историю.

— Это дело! — воскликнул Володька. Глаза его блестели; он крутил от восхищения белой, словно сметаной вымазанной головой, и то и дело звал Овода, свешиваясь в дыру над яслями. Спуститься к собаке Володька не решался, но Петька, напуганный шумным восторгом товарища, почти столкнул его в хлев.

— Отдам на заимку[13] Никешке[14] Рубцову, — сказал Володька, — там никто ее не найдет.

— Отдай, да смотри, чтобы берегли!

— Вот поедем завтра — я сам ее отведу. Собака стоящая.

— Помни клятву!

Володька покрутил головой и ответил:

— При чем клятвы? Конечно, не скажу. Он нас за собаку к мировому потянет, так тут и разговора не может быть.

На заимке Овод впервые узнал настоящую свободу. Правда, собаки сначала приняли Овода недружелюбно и заставили полежать на спине с поднятыми лапами. Однако новый хозяин — веселый парень — утешал его:

— Ничего, вот зимой зверовать[15] в тайгу пойдем, к тому времени ты окрепнешь. Ишь, какой белый! Тебя в снегу не скоро увидишь. Стало быть, так тебя и звать: Белко!

Прожигая мусор, Мотя запалила бумаги. Тут из печки повалил в комнату едкий дым.

— Что там? Ворона гнездо свила в трубе, что ли? — ворчала Мотя, заливая топку.

— Нужно позвать Кирилла печника, — сказала мать.

Мотя сходила к печнику. Петька предусмотрительно хотел встретить его за воротами, но прозевал и уже в кухне увидал кудрявого, плотного человека лет под сорок.

Кирилл осмотрел высокую, сложенную до самого потолка печь и хмыкнул, не найдя неисправности.

— Может, у ней внутренние обороты провалились, надобно малость разобрать, — сказал Кирилл.

— О, боже мой! — вздохнула мать. — Ведь это пыль и грязь на все комнаты… Я думала, — просто что-нибудь засорилось.

— А если сверху заглянуть, — может, там засорилось, — шепнул Петька Кириллу.

Ни слова не говоря, Кирилл вышел из дому. Он залез на крышу и заглянул в трубу. Петька был тут как тут.

— А здесь вот у нас на чердак можно пролезть, — показал Петька.

Кирилл покорно пролез на чердак и потребовал:

— Ну, дальше сказывай.

— Не посмотреть ли тут, — показал Петька на основание трубы.

Кирилл выбил несколько кирпичей, прочистил трубу и заделал дыру.

— Что же случилось? — спросила мать, когда Кирилл вернулся в комнату и зажег в печке бумаги.

Бумаги горели отлично. За прикрытой дверцей пламя гудело. Кирилл помялся и произнес:

— Затрудняюсь объяснить, — одним словом, нарушение тяги.

Мать подала ему деньги и стакан водки. Кирилл выпил, тряхнул кудрями и крякнул. Он отказался от закуски, поблагодарил и пошел. На крыльце Кирилл-Печник надел картуз и подмигнул Петьке.

Петька вздохнул с облегчением: Кирилл-Печник не выдаст, труба как труба, и никакой даже самый знаменитый сыщик не догадается теперь, — откуда нужно начинать поиски похитителя собаки.