— Вставай, сибиряк! — сказала мать и откинула занавеску. Яркий свет ворвался в комнату, а Петька зажмурился, притворяясь спящим.

— Вставай! Смотри, какие штаны я тебе сшила.

— Ну-у, опять но-о-вые… «Не пачкай, не порви-и», — тянул Петька, не открывая глаз. — Лучше не надо…

— Ты сам длинные просил…

Петька мигом вскочил. На спинке стула действительно висели настоящие длинные штаны, а не какие-нибудь городские штанишки до колен. Если их немного приспустить, штанина закроет всю стопу и пальцы босой ноги. Они будут не хуже Володькиных. У того бахрома штанин с особым шиком волочилась по земле, а единственной застежкой вместо пуговиц служила деревяшка, привязанная сапожной дратвой[1]. Но надо еще так уметь управлять штанами, как Володька: ловко поддергивать их в самый критический момент, чтобы не потерять.

Лобастый, как волчонок, Петька сиял. Его оттопыренные уши порозовели от удовольствия, толстые губы растянулись в улыбке.

Победно трубя, он выскочил на крыльцо, перепрыгнул сразу четыре ступеньки, поскользнулся и шлепнулся возле дождевой лужи. Счастливец сидя поерзал в грязи, потом схватил горсть мокрой травы и старался затереть неприятную новизну материи, как бы снижающую его возраст и говорящую: «Да этот молокосос только сегодня впервые надел длинные штаны».

Отстегнув наплечную лямку, он опоясался ею, туго затянул узел на животе.

Перемахнув через забор и проскочив по чужим огородам, Петька свистом вызвал Володьку купаться.

С горушки, на которой стояла церковь, друзьям открылся вид на реку с ватагой барахтающихся в воде ребят.

Село омывали две реки; одну звали Жиганкой. «Жиган» — по-сибирски «озорник, разбойник», такой была и река: бурная, порожистая. Огибая обрыв, в Жиганку впадала вторая — поменьше. Она была спокойной, летом зарастала травой; ее звали ласково, по-девичьи — Мýра.

А иные говорили: «Ну и река, не река, а Мурá, тюря какая-то!» Так и звали реку, кто любовно — Мýра — Муравушка, а кто — Мурá.

При слиянии Жиганка сбивала спокойное течение Мýры, и светлую ленту реки тут отрезало, как ножом. Дальше неслась мутно-желтая бурливая полоса, похожая на изрезанную колеями осеннюю дорогу, которая сама сорвалась с места и понеслась вдаль со своими ухабами и грязью.

У светлой Муры берега были отлогие, луговые, с кудрявыми кустами. Мутная злая Жиганка обгрызала свои берега, обнажая широкие россыпи камней, и лес отступал от враждебной реки с ее перекатами-шиверами[2] и шумом гальки.

Острова на Жиганке были или совсем низкие с застрявшим в камнях буреломом, или высокие, сплошь заросшие черемухой. Весной такой остров лежал на воде, как белая шапка, опоясанная лентой из красного тальника[3].

Заросшие острова Жиганки притягивали ребят своей таинственностью. На островах люди из села бывали только осенью, собирая черемуху, которую сушили, размалывали в муку, а зимою пекли вкусные пироги с черемуховой кашицей.

Мура при слиянии с Жиганкой разделялась на проточки и отрезала от луговины несколько мелких островков. По берегам проточек буйно росли кусты. Они смыкались своими вершинами, образуя зеленые туннели, и это напоминало дебри из книжек об индейцах. Тут можно было с воплем нестись в атаку через открытый луг или играть в следопытов и разведчиков, пробираясь в чаще, затаив дыхание, и так, чтобы не треснул ни один сучок.

В Муре купались до озноба и синевы на губах. Плавали вперегонки «по дну руками», ныряли — кто дальше, вставали на голову, так что только ноги торчали над водой. Когда победитель откалывает в воде лихие коленца сверх программы, он зорко наблюдает за побежденными, чтобы не навязали ему узлов на рукавах рубашки. Такие штучки зовут «сухарями», и если навяжут, немало их «погрызешь», а коли замочат водой, то и зубами не растянешь.

— Кто нырнет до берега? — вызывал на состязание Володька, стоя на плоту.

Ему не переплыть было промежуток между плотом и берегом, но пронырнуть его он мог. Так делали и остальные в тех местах, где не достать дна.

— Давай ты первый, а я дальше твоего нырну, — откликнулся Петька. Он и нырнул глубже Володьки, но запутался головой в водорослях и судорожно забил ногами.

Ребята испуганно глядели, потом завопили на разные голоса:

— Петька утонул!

— Ой, ой!

— Ой, тонет!

— Дуня-Пароход бежит! — крикнул Володька, и мальчишки, как воробьи, разлетелись в разные стороны от женщины в черном платье.

Подобрав юбки, Дуня забрела в воду, ухватила Петьку за ноги и выдернула его.

Петька шатался, — его тошнило, на теле были порезы от травы, но он предпочел бы второй раз утонуть, лишь бы не объясняться с Дуней. Испуг придал ему силы, и он, ковыляя, пустился наутек, волоча по земле свои знаменитые штаны.

Дуня-Пароход не оглядывалась. Она спихнула утлый челн-стружок[4] и, стоя, прямая как свечка, ловко работая длинным двухлопастным веслом, понеслась прямо в водовороты Жиганки. Недаром ее прозвали Дуней-Пароход.

Была она вдовою ссыльнопоселенца. Сторонясь людей, она редко показывалась кому-нибудь на глаза. Сама охотилась и рыбачила и еще славилась как ворожея и знахарка. Женщины относились с уважением к ее советам, а ребята дразнили вслед.

Володька проводил Петьку до ворот, но к нему не зашел: он по своему опыту знал, как неприятны разговоры родителей, когда дело касается различных происшествий. Петька незаметно проскользнул через двор и отлеживался на прогретой солнцем крыше сеновала. Из левого уха долго не выливалась вода, и болела голова.

Но стоило ему вспомнить о неотложном деле, — он оживился. На сеновале были спрятаны лук и стрелы, приготовленные к завтрашнему состязанию. Втайне от соперников кусок деревянного обруча от бочки Петька заменил черемуховой палкой с тетивой из настоящего крученого шпагата. Отлично выструганные длинные тонкие стрелы он выкрасил в красную краску и рассчитывал завтра победить, выступив под таинственным именем «Красная стрела».

Натянув лук, Петька заметил кота и мысленно перенесся в джунгли: кот превратился в тигра. Кот подбирался к воробью, воробей прыгал вдоль забора, высматривая, не притаился ли в щели паучишка или муха. Петька двинулся за котом.

«Все друг за другом охотятся», — подумал он, пустил стрелу, и сразу «охотники» бросились наутек: воробей и кот — от Петьки, а Петька — потому, что жалобно звякнуло стекло в кухонном окне.

В окне показалось удивленное лицо стряпки Моти[5]. Ее круглые щеки пылали, но не от гнева, а от жара русской печки. Она была черноволоса, толста и такого роста, что будь солдатом, стоять бы ей на правом фланге, а то, гляди, попала бы и в гвардию.

Мотя не заметила под окном красную стрелу; рассматривать пустой двор ей было некогда, и она вернулась к стряпне.

Немного погодя Петька прополз под окнами за своей стрелой.

«Надо попробовать стрельнуть вверх», — решил он.

Красная стрела взвилась в небо и сделалась меньше спички. Петька видел, как она медленно повернулась в воздухе и понеслась к земле, но ее отнесло ветром на соседний двор.

«Кто-нибудь схватит», — встревожился Петька. Он быстро подбежал к забору, подтянулся, навалился животом на верхнюю доску, левой рукой уперся по другую сторону забора и, как ловкачи ходят колесом, переметнулся к соседу.

Стрела лежала посреди пустынного двора, покрытого галькой и навозной трухой; подхватить ее было делом нескольких секунд.

Когда стрела была уже в кулаке, над головой загудела проволока, лязгнуло скользящее по ней кольцо, загремела по камням железная цепь: через двор молча неслась свирепая собака. Петька пустился наутек.

Он не почувствовал боли, когда его что-то дернуло за ногу и сильно рвануло за штаны. От толчка в спину он покатился кубарем, и пес в этот момент тоже подлетел вверх: упругая проволока откинула собаку назад, так что она захрипела на ошейнике. Это спасло Петьку.

Обратно он полез без особого шика и просто мешком перевалился на свой двор. Только теперь, когда Петька лежал по другую сторону забора, собака залаяла.

У Петьки словно комок застрял в горле. Не совсем понимая случившееся, он осмотрелся. Результаты оказались неважными: от драгоценной стрелы остался короткий обломок, из прокушенной ноги лилась кровь, а у знаменитых штанов сзади был напрочь вырван большой лоскут.

Заклинания всегда спасали от самых страшных ран, и только они могли успокоить появившуюся боль. Вытерев глаза кулаком, Петька приступил к лечению, не жалея при этом средств.

Он три раза плюнул через левое плечо и зашептал лучшее заклинание:

Так как шептать надо было у самой ноги, повторяя заклинание по три раза над каждой ранкой, а пес отпечатал на ноге все зубы, то Петька долго крутился вьюном, рискуя свернуть себе шею. В конце концов заклинание подействовало, кровь перестала идти и боль утихла.

Заклинание принадлежало самой могущественной колдунье Дуне-Пароход, но Петька выменял секрет у Ваньки Котова — «Котенка» — за пятьдесят бабок[7]. К этому средству он еще не прибегал, помня, что помощь таинственных сил дается неспроста и они могут предъявить счет за лечение. Духи, поди, не примут в зачет бабки, отданные парнишке, и придется расплачиваться ничем иным, как собственной душой. К сожалению, никакое волшебство не могло зачинить порванных штанов. В этом могла помочь только Мотя своей обычнейшей штопальной иглой.

Увидев Петьку, Мотя только всплеснула руками. Под закрученной штаниной на правой ноге у него тянулись полосы несмытой крови, а через разодранные штаны сверкало тело.

— Где это тебе помогло? — спросила Мотя.

— Я на крыше зацепился, — ответил Петька.

— Да ты правду говори. Нешто крыша-то с зубами?

— Ну, собака меня укусила. Правду я тебе сказал. Чур, не выдавать.

— Снимай штаны, — приказала Мотя.

Подобрав ноги, Петька сидел на Мотиной кровати в комнатушке при кухне. Укушенное место было намазано йодом, нога сделалась совершенно коричневой, и возню с ней Петька считал поконченной навсегда. Но обида на собаку не прошла, и у него возникали планы мщения, один другого ужаснее.

«Хорошо бы ей вырвать зубы и отрезать хвост!» Собака без хвоста представлялась ему достаточно жалкой, но, покосившись на прокушенную ногу, он решил, что безопаснее «застрелить ее стрелой». Однако тут же, усомнившись в силе своего оружия, Петька продолжал изобретать новые способы мести.

На окне стояла коробочка без крышки с синими шариками, и Петька решил:

«Отравлю ее. Пусть окочурится, как таракан, так ей и надо!»

— Нá, надевай, — сказала Мотя, подавая штаны с огромной зеленой заплатой сзади.

Петька стянул у Моти краюху хлеба и втиснул в мякиш окрасивший пальцы «яд мщения». Когда он показался на заборе, собака не залаяла, а лишь понуро опустила голову и отвернулась.

«Притворяется, а попробуй спустись к ней!» — подумал Петька и, цокая языком, стал звать собаку, делая вид, что кусает краюшку. Собака, как зачарованная, не сводила глаз с куска.

— На, жри! — крикнул Петька и швырнул хлеб.

Собака ринулась и с налету проглотила кусок. После этого взгляд ее подобрел, и она вежливо замахала хвостом.

Петьке сделалось не по себе. Всякое желание мести исчезло, уступив жгучему, мучительному беспокойству. Приветливость собаки становилась невыносимой. Петька слез с забора и вяло побрел по двору.

Дружок, щенок-сенбернар, вышел из дому, цепляясь за порог и ступени своими неуклюжими лапами. Обняв его, Петька залез в конуру под крыльцом и гладил и ласкал Дружка, как бы выпрашивал у всего собачьего рода прощение за свое злодейство. Дружок тихо повизгивал, прижимался, лизал руки и мокрое Петькино лицо. У мальчика все больше пощипывало в носу и хотелось без всякого стеснения по-настоящему зареветь. Петька не выдержал, вернулся к забору и через щель осмотрел двор. Собаки нигде не было видно.

«Наверное, помирает под амбаром, — горевал Петька. — А вдруг взаправду издохнет!» Эта мысль становилась невыносимой для него.

Весь двор теперь казался мрачной и жестокой ловушкой. Утоптанная, без единой травинки земля была серой, амбар с пудовыми[8] замками на дверях, насупясь, низко надвинул крышу; кирпичный свод погреба вел в сырое подземелье; рассохшиеся колеса, ломаные сани, телеги загромождали угол двора, подчеркивая его нечистоту и увеличивая беспорядок. На дворе, как всегда, не было ни одного человека.

Петька посвистал, и собака вылезла из-под амбара.

«Скоро, наверное, околеет, — грустно подумал Петька, глядя на нее. — А что, если дать ей противоядие? Молоко помогает отлично!»

Он подпрыгнул от радости, опрометью бросился в кладовку, вынес кринку молока и вылил его в широкую чашку. Раздвинув доски в заборе, Петька просунул чашку собаке. Она жадно лакала молоко, и Петька надеялся: «Вот вырвет ее, и яд не подействует».

Собака вылизала чашку, но ее не рвало. В душе у Петьки опять поднялось беспокойство: «Может быть, нужно другое противоядие?»

Мотя возилась в своей каморке, когда он вошел и остановился у окна. Коробочка с синькой стояла на старом месте. Отсутствие одного кусочка не было заметно.

— Мотя, чем спасаются от синьки? — спросил Петька.

Мотя вздрогнула, пристально посмотрела на Петьку и спросила:

— Тебе зачем это знать?

— Ты этим травила тараканов?

— Нет, это для белья…

— Ее можно есть? — обрадовался Петька.

— Что ты, что ты!.. Бог с тобою…

— Ну, Мотя, скажи, — не отравишься ею?

— Наверное, нет, — ответила Мотя, — но заболеешь, — на всякий случай добавила она.

— Так если заболеешь, то можно выздороветь! — крикнул Петька и, весь сияя, выскочил во двор. Еще через секунду он сидел на заборе и свистал собаку.

— Петя, не лазай на забор. Ты опять можешь занозить руку, — окликнула мама. — Слезь!

«Да, занозить!», — подумал Петька, потирая прокушенную икру.