Приближалось лето. В городе на стенах зданий начали затирать «оспу» — щербины, выбитые пулями в штукатурке. Новая власть налаживала жизнь, но за видимым спокойствием нарастали события, тревожащие отца.

Приходил он домой поздно, усталый и измотанный заседаниями. Был голоден, но, забывая о еде, начинал рассказывать матери о том, что угрожает молодому советскому государству.

Чтобы мать поняла, он должен был часто делать отступления, приводя, как историческую справку, события прошлого года.

— Есть основания предполагать, что в Новониколаевске[117] создан центральный штаб офицерских организаций по борьбе с советской властью в Сибири, — проговорил отец, покашливая. — У нас может оказаться разветвление этого эсеровского детища.

— Искать! — мгновенно решил Петька.

— Почему эсеровского? — спросила мать.

— Ты удивляешься? Но карты теперь открываются быстро. Эсеры считают себя «правительством социалистическим», а сами, связавшись с офицерскими организациями, тайно пробрались во Владивосток под защиту японцев. Жаль, что Томский Совет депутатов, распустив Думу, не арестовал эсеров.

— Какую Думу? — спросила мать. И отцу пришлось вернуться к прошлогодним делам, когда в конце 1917 года в Томске зашевелилась группа сибирских «областников»[118] и под руководством эсеров созвала чрезвычайный съезд Сибири, постановивший о созыве Сибирского учредительного собрания в марте 1918 года. До того времени «во имя спасения Сибири» областники создали временную «общественно-социалистическую власть» — Сибирскую Областную Думу. Сразу же и выяснилось, что Дума-то ставит своей главной задачей «завоевать народам Сибири законную и независимую от большевиков власть».

— Тут уж Совету ничего другого не оставалось, как разогнать зарвавшихся, — говорил отец. — Но ты смотри, в марте высадились интервенты в Архангельске, пятого апреля Япония и Англия ввела своих солдат во Владивосток. Это же делается по одному плану.

И еще отца, как железнодорожника, очень сильно волновали непомерно растянувшиеся эшелоны корпуса, сформированного из военнопленных чехов и словаков для отправки на фронт. Этот корпус в пятьдесят тысяч солдат после заключения советским правительством мира с Германией и Австрией направлялся во Францию, через Сибирь и Владивосток, для продолжения войны на Западном фронте.

Корпусу в России делать было нечего. Советское правительство не возражало против отправки, требовало только сдачи оружия. Не было большой беды в том, что эшелоны чехословаков двигались медленно. Но их вооруженные отряды оставались на каждой станции. Железная дорога попадала под их контроль, и они уже начинали диктовать, каким поездам двигаться, каким обождать.

Это происходило тогда, когда Сибирская магистраль напряженно работала, доставляя Питеру и промышленным районам все необходимое.

Многие считали, что не стоит расстраиваться временными затруднениями. Уйдут чехословаки, и дорога освободится, но отец боялся, что это может привести к серьезным последствиям.

Он говорил, что надо все силы рабочих поставить на охрану дороги, а эшелоны чехословаков пропустить с курьерской скоростью.

Советская власть во Владивостоке продолжала существовать до конца июня, но при поддержке интервентов начались выступления внутренней контрреволюции, мечтающей о свержении Советов.

Сформированные в Маньчжурии, вооруженные японским оружием и оплачиваемые французами белогвардейские отряды Семенова и Калмыкова начали нападать на советскую землю.

Часто в городах вспыхивали белогвардейские мятежи, которые подавляла Красная гвардия, теперь уже имеющая опыт и вооруженная пулеметами. Дело доходило до того, что заседания Советов охранялись усиленными отрядами красногвардейцев.

Кое-где делались попытки разоружить чехословацкие эшелоны, и это опять сопровождалось стрельбой. Потом Советы начали переговоры с чехами, а они тем временем подтягивали свои силы.

Внезапно снова в городе защелкали выстрелы. В этот раз события застали Петьку на улице, и он услышал над головой пение пуль.

Бежали мужчины, бежали женщины, роняя по пути покупки и кошёлки. Зеленая одноколка, гремя колесами, мчалась во всю прыть маленькой лошаденки, которую неистово стегал парень в военной рубахе и распахнутой шинели.

— Докладай комиссару. Подымайте полк! — крикнули вслед парню.

По красногвардейцу стреляли из чердачных окошек. Но пули летели мимо, чиркали по мостовой и, поднимая облачка пыли, ударяли в заборы, в стены домов, в стекла. Как говорили привычные ко всему жители, — «по улице пошел рикошет».

Петька встречал новые события вооруженный хорошей, очень сильной рогаткой и шрапнелинами от снаряда. Он заметил человека, стрелявшего парню в спину, и не прочь был принять участие в схватке.

«Эх, залеплю же я тебе!» — решил Петька. Он растянул рогатку и пустил шрапнелину, но она попала в крышу. Второй выстрел был удачнее: в чердачном окне звякнуло стекло. Стрелявший отпрянул от окна и больше не показывался.

Парень ускакал.

Петька огляделся. Освещенная солнцем улица совершенно опустела и без прохожих сделалась необычайно широкой.

На Петьку посыпались крошки кирпича: в угол дома ударилась пуля, и над своей головой он увидел ямку. Вторая пуля щелкнула у ног по мостовой, и он понял, что это не случайно: стреляли в него.

Петьке захотелось сжаться в маленький комочек; он оглянулся, ища спасения, секунду помедлил, потом вскочил и бросился бежать.

Так быстро Петька еще никогда не бегал. Захватывало дыхание, из-под ног исчезала земля, казалось даже, что ногами он перебирает не двигаясь с места, но мимо неслись калитки, заборы и окна домов. Значит, он летел с невероятной скоростью, а пули обгоняли Петьку и свистели вдоль улицы.

Опомнился Петька только дома. Он пожалел о том, что прибежал: на улицу его больше не выпустили. Вечером отец рассказал Петьке, что подстрекаемые Антантой чехословаки подняли мятеж, а когда к городу подошли их эшелоны, белые вылезли из щелей и, ободренные появлением нового союзника, пытались захватить власть в свои руки.

Отец, говоря о событиях, не забыл отчитать Петьку за беготню по городу и под конец воскликнул:

— Ну, а вас-то, как только стихнет, отправлю на лесопилку.

— Кто нас пустит? Поезда не ходят, а если и уедем, так тут все разворуют до нитки. Не поедем никуда, — спорила мать.

— Подожди, — чего ты кипятишься! На дачу ехать надо? Надо. Так вот и поедешь. Что касается учения, то все равно он всю зиму провел без толку. Теперь там тоже есть школа, и если застрянешь на зиму, — ничего плохого не произойдет.

Многие жители предусмотрительно освободили подполья в своих домах, однако затяжного боя не случилось. Красногвардейский отряд стойко сопротивлялся, но белочехословаков было во много раз больше. Ревком, избегая напрасных потерь и щадя население, приказал красногвардейцам отступить и сдать город.

Войска захватчиков вошли с оркестром. Вызывая зависть мальчишек, впереди оркестра выступал маленький барабанщик и бил в огромный барабан, укрепленный на спине осла.

Так белочехословаки совместно с белогвардейцами заняли всю Сибирскую железную дорогу от Тихого океана до Волги, захватив города от Уфы и Самары до Владивостока. Этим обеспечивалась переброска войск интервентов с Дальнего Востока в Сибирь и за Урал.

Вскоре оккупанты, кроме Владивостока, захватили Архангельск, Мурманск, Одессу, Баку. Четырнадцать стран участвовали в оккупации. Интервенты нацеливались на захват Москвы и срыв Брестского мира.

Бóльшая часть России находилась у врага, положение было очень тяжелым.

Покинуть город можно было только по специальному разрешению коменданта. Иван Петрович с фуражкой в руках стоял в комендантской перед столом. Не глядя на него, молодой человек в защитной гимнастерке что-то писал на бумаге. Ему было жарко. Он оттопыривал верхнюю губу с усиками вроде зубной щетки, пренебрежительно морщился и пропускал мимо ушей доводы Ивана Петровича.

Ивану Петровичу показалось, что это был сын местного колбасника чеха.

— Вы уходить, — сказал писарь.

— Вы понимаете, мне необходимо увезти на дачу ребенка.

— Я понял все. Я все понимаю, вам не буду много раз говорить, вы уходить!

— Не имеете права задерживать меня в городе…

Рука с пером взмахнула в воздухе, усики на губе ощетинились, писарь вскочил и заорал:

— Пошел вон! Ты меня не учить. Я чешский комендант, могу вас расстрелять, могу помиловать. Уходить или я арестую вас.

Он кричал, называя себя комендантом, хотя был только писарем.

В партийном комитете считали, что Иван Петрович, как фигура малозначительная, известная только беспартийной профсоюзной работой, может оставаться на легальном положении, что важно было для связи с подпольщиками, а Панко вынужден был скрываться, чтобы не попасть в руки контрразведки. Петька слышал, как он перед уходом из дому сказал:

— Все лезут «спасать Россию», а сколько их, этих спасителей, и «всероссийских правительств!» Хватит ли пальцев пересчитать!.. Западно-Сибирский комиссариат в Омске — раз; прежний омский «областник» Дербер во Владивостоке организовал свое правительство — два; в Забайкалье Семенов орудует при помощи японцев — три, даже управляющий Восточно-Китайской железной дорогой генерал Хорват от других не отстает и свое «всероссийское правительство» организовал на станции Гродеково — четыре; самарская учредилка — пять!

Загнув все пальцы и сжав кулак, Панко погрозил:

— Ну, погодите же!! — И, усмехнувшись, поглядел на Петьку. — Столько правительств и вся офицерская белогвардейщина, и чехословацкие и японские войска, и английские, и американские, и французские, итальянские войска, и разные другие вплоть до греков, и на юге России немцы и целая свора атаманов, и все против большевиков! Значит, большевики — сила! А? Значит, с большевиками народ!

Белые поспешно отменяли законы советской власти о национализации земли и предприятий. Упраздняли земельные комитеты, а предприятия возвращали владельцам. Белые восстановили даже губернаторов, и снова официальным гимном стало «Боже, царя храни».

Ликвидировав все декреты свободы, распустив Советы депутатов, белогвардейщина начала кровавую расправу с рабочими. Вслед за Панко пришлось скрываться его отцу. Оба они не могли показаться в своих мастерских, где работали, — их бы схватили и расстреляли.

Для Королька и Любки наступили черные дни. Сбережений не было никаких, Панко отдал матери пособие, полученное от подпольного комитета, но этого было мало. Мать ходила по чужим людям стирать, а Королек искал заработка, чтобы помочь матери и сестренке. Из подвала их пока не выгнали, и это было хорошо.

Иван Петрович две недели обивал пороги разных комендатур и учреждений, прежде чем отправил семью. Брать багаж не разрешалось. С большой неохотой Вера Николаевна уехала с Петькой на лесопилку.

Их прибытие было не радостным. Все были напуганы событиями и разгулом захвативших власть белогвардейцев. Завод был остановлен. Интервенты не собирались строить новых железных дорог, и им не нужны были шпалы.

Не слышно было обычного визга пил, шума самотасок[119], вагонеток и грохота сбрасываемых с эстакады досок. Над поселком нависла тяжесть новой власти, проводящей аресты: чистили поселок от «неблагонадежных» и искали участников недавнего боя с чехами у станции.

Забрали дядю Васю, и тетя Настя плакала все дни.

Арестованных увозили в город, заполняли тюрьмы и подвалы домов. Иных подолгу держали в наглухо закрытых товарных вагонах на запасных путях станции, многих расстреливали, не довезя до города.

Лесопилка стояла обособленно от поселка, но и здесь однажды в каждом доме побывали с обыском: тут жили рабочие. Всю ночь искали оружие, но ничего не нашли.

На рассвете представители новой власти отправились на завод. Тяжелые сапоги загремели по доскам, шаги гулко раздавались в стенах пустого корпуса. Голуби, живущие под крышей распиловочного цеха, шумно трепыхали крыльями и кружились около гнезд с птенцами, уже оперенными, но еще не умеющими летать и сохранившими на крыльях желтый пух, свалявшийся в ниточки. «Гости» вскидывали ружья, гремели выстрелы, подстреленные птицы падали. Наполняя сумки, «охотники» удивлялись, почему никто до них не пользовался столь шикарной «королевской» охотой.

«Стрелки» приезжали еще раз, но в цехе не осталось ни одной птицы. Светилась крыша, пробитая пулями и дробью, на полу валялся околевший от голода птенец.

В таком запустении застал Петька некогда шумный и опрятный цех.

Никто не купался в реке, никто не попадался навстречу, даже девчонок и малышей не было видно. Петька почувствовал себя одиноким и решил найти ребят немедленно или уехать обратно.

Петька добрел до береговой сторожки на лесной бирже, где жил старый караульщик Пахомыч. У него было темное, морщинистое, свирепое лицо. Всем он угрожал одним словом: «Стрелю». У него и на самом деле на стенке висело заряженное ружье. Но внезапно на страшной роже открывались светлые-светлые глаза, в них виднелось такое добродушие, что никто не верил угрозам караульщика.

Пахомыч сидел на пороге открытой двери и внимательно смотрел на другой берег реки.

— Здравствуй, дедушка.

— А-а, Петька!

— Ты не видал наших ребят?

— Седни не видел. А ты как от них отбился?

— Да я только приехал.

— Откудова?

— Из города.

— Из городу, говоришь? — старик оживился, перевел глаза на Петьку. — Отец твой, поди, приехал? Надо бы с ним потолковать…

— Ему пропуск не дали.

— Служить у белых остался или как?

— Нет, просто не дали пропуск.

— О нем хорошо вспоминают…

Старик достал трубку и кисет, закурил, задумался, а после спросил Петьку:

— Ну, а ты чего скажешь? Как у вас там воевали?

— В этот раз мало стреляли, а вот в первый-то раз в наш дом два снаряда попало. Ей-богу!

— Чехи эти откудова взялись?

Вопрос остановил Петьку, собравшегося развернуть перед дедом красочную картину событий и описать свое участие в них.

Надо было ответить деду на вопрос со всей серьезностью, присущей взрослым, и Петька припомнил обрывки слышанных от отца и Панко разговоров:

— Это пленные с войны. Наши им велели сдать оружие, а «союзнички» и белые им наговорили: «Отдадите винтовки, не выпустят вас большевики, а сдадут Австрии, где вам расстрел, как изменникам своей родины». Английский и французский командующие позвали чехословацких командиров в Челябинск, да и подкупили их, чтобы вместе с контриками воевали против большевиков. Только и среди чехословаков есть большевики, а ихние солдаты и верят и не верят большевикам и мечутся…

Тут запас Петькиных знаний иссяк, и он замолчал, украдкой вытерев пот.

— Стало быть, не верят нашим и мечутся, как кобель в мешке, а другим это на руку…

«Кобель в мешке», — Петька посмотрел на старика. «Уж этот дед скажет…»

— Ну, ладно, пойти обед промышлять. Надо утку стрелить, — сказал старик, поднимаясь с порожка.

Дед вынес из сторожки свою шомполку[120], сдул пыль с курков, выгреб пальцем из стволов паутину. Шомполка была заряжена с осени. Дед не любил зря расходовать порох и пистоны[121] и с этим зарядом прятал свое ружье от карателей. Он спустился к воде, сел в стружок, переплыл реку и ушел в черемуховые заросли, над которыми перелетали стайки диких уток.

Петька остался на берегу и ждал выстрела. Теперь дед, наверное, подкрадывается к уткам на озерке, но выстрела не было. Ждать надоело, сидеть без дела было невыносимо, и тут Петька увидел прислоненное к сторожке удилище и решил рыбачить.

Река выглядела по-старому. Так же перекатывались камешки на дне, течением несло пену и вода завивалась в мелкие водовороты. У берега крутились стаи мальков, заплывающих на красный плитняк[122], где глубины оставалось меньше вершка. Рыбешки блестели на солнце; они гонялись за невидимым кормом, и вся суета мальков напоминала игру в пятнашки. Ельцы клевали хорошо. Петька навязал на леску два крючка и рыбачил на донку, без поплавка, угадывая клев по дрожанию лесы. Он выдергивал сразу по две рыбешки, но на душе все же было невесело.

Он вспоминал, глядя на черемуховые заросли, как ладно они с ребятами придумывали когда-то устроить там колонию «необитаемого острова». Припомнились и пироги, начиненные черемуховой кашицей.

— Эй, чудак-рыбак! — окликнули сзади.

Обернувшись на голос, Петька радостно вскочил на ноги.

— Эдька, где ты был? Я вас искал! Никого из ребят нет… А помнишь, на острове собирались жить, как на необитаемом, охотиться, рыбачить. Давайте теперь…

— А есть чего будем?

Вопрос Эдьки охладил Петьку.

— Рыбачить будем…

— А хлеб где возьмем? Слушай-ка лучше, только смотри никому не говори, мы после боя собирали трофеи, — зашептал Эдька. — Их надо переправить на остров и передать партизанам. Пойдем, я тебе покажу.

По дороге ребята рассказывали друг другу, какие у них были бои. Бои около станции сильно уступали городским событиям, приукрашенным Петькой, но зато тут ребята достали из оставленного в тупике вагона саперные лопаты, топоры, набрали гранат и патронов, широких, как кинжалы, штыков, была даже винтовка, но ее закопали в лесу и не решились вынимать.

Завод был закрыт и заколочен наглухо, но ребята лазали по всем закоулкам.

Эдька показал под котельной целый склад трофейного имущества.

«Вот это здорово! Это не шрапнельные пули да осколки собирать», — подумал Петька и больше не заикался о необитаемом острове.

Когда Петька и Эдька вернулись к сторожке, приплыл дед. Голова его была замотана рубашкой, ни уток, ни ружья с ним не было.

— Не ладно мне, ребятушки; нету фарту на охоту! Лежу я, — рассказывал дед, — и жду, когда утки сплывутся, и долго лежал, — все не сплываются. Потом наускоре[123] сгрудились, — может, нашли какую жирную лягуху, я и стрелил. Меня ровно бы на воздух вздынуло и все в глазах померкло. До этой поры лежал. Голова болит, хватил рукой — на пальцах кровь. Убился, думаю, вдруг помру! Такое меня опять сомнение взяло, что в глазах помутилось. Но превозмог себя, из лужи водой помылся, исподней[124] рубахой голову завертел и пошел. Уток битых не оказалось, а стволы залетели куда-то, так и не нашел. В голове-то, знайте, все гудит и гудит.

За черемуховым островом течение стихало; в его конце глубокая заводь дремала, окруженная деревьями и покрытая листьями кувшинок. Тут много плескалось рыбы. В заводь, конечно, не заходили быстрые ленки, хариусы и таймени, но окуней и щук тут должно было быть достаточно. Сюда, на дальний конец острова, на дедовом стружке ребята постепенно перевозили все, что было собрано после боев.

— Когда белые приехали на лесопилку, — рассказывал Ильюшка, — им тоже было охота попасть за реку, а дед сказал, что лодок у него больше нет. Вот, говорит, струг, на нем плаваю один, — вдвоем, пожалуй, утонешь. Посмотрели беляки на струг и сказали: «Душегубка». Чего они понимают! Смотри, какой ладный стружок!

Ильюшка разгонял лодку, ловко поворачивал ее длинным двухлопастным веслом или выскакивал на струю и, усиленно гребя против течения, удерживался на одном месте.

Чтобы не возбуждать подозрений частыми рейсами, ребята говорили, что затеяли игру в переселенцев на остров.

— В самом деле, надо привезти досок да построить дом, — предложил Петька. — Дом тоже может кому-нибудь пригодиться.

— Теперь не так легко набрать дощечек на балаганчик[125], все подобрали иностранцы, — показал Эдька на оголенные склады.

Лето по своему началу обещало быть очень интересным для Петьки, но судьба была против него. Пришло письмо, в котором сообщали, что отца арестовали.

Мать страшно встревожилась и заторопилась в город.