Улицы города изменились. В закопченных и одиноко стоящих кирпичных стенах с пустыми проемами вместо окон и дверей трудно было узнать прежние здания. На месте огромного магазина, не один раз пленявшего Петьку своими витринами, валялись на земле перекрученные огнем железные балки и слитки сплавленного в пожарище стекла.

Пули часто попадались на панели и на дороге, в канавах валялись стреляные медные гильзы и даже настоящие боевые патроны целыми обоймами. Мальчишки набивали ими полные карманы. Впрочем, как только у всех появились пригоршни патронов, они потеряли свою ценность и вскоре были забыты.

Хотелось сбегать к вокзалу, но дома у Петьки была работа: нужно было помогать в уборке квартиры. Снаряд, искалечивший гостиную, разорвался перед окнами. Он разворотил доски тротуара и выбил небольшую яму. Все разрушения в комнате были причинены осколками. Они, разбив ставень, пробороздили штукатурку на потолке. Кусок железа, засевший в дверном косяке, Петька долго и старательно выбивал молотком, раскачивал в разные стороны и наконец достал. Этот кусок, исковерканный и загнутый, с обывательской точки зрения ничего интересного собою не представлял, но Петька его хранил и, хвастая пережитыми ужасами, говорил:

— Во! Таких нам нашвыряло полную комнату.

Как-то, вынося из дому мусор, Петька задержался на дворе, потом его потянуло выглянуть на улицу, а постояв у ворот, он вспомнил о Корольке и, не теряя ни минуты, помчался к нему. Королька он не застал, хорошо что тут же его сестренка наябедничала матери, что ребята побежали на речку смотреть убитых. Мать лишь отмахнулась от дочки и сказала Петьке:

— Панко не увидишь ли где, до сих пор не пришел домой.

Пробраться к речке оказалось нелегко. На улице то и дело прохожим преграждали путь пикеты рабочих. Всюду встречались отряды красногвардейцев. Юнкера, сняв погоны, разошлись, но их можно было узнать по форменным полушубкам и шапкам. На самом берегу речушки с винтовкой на ремне прохаживался часовой. Здесь же, зябко кутаясь в платки и сторонясь ржавых пятен на снегу, кучками стояли женщины. Королек и двое мальчишек с его двора глазели на людей, топорами вырубающих трупы изо льда. Тут главным образом лежали юнкера.

Как видно, они стреляли, укрываясь за низким берегом речушки. Снаряды покололи лед, вода выступила наверх и крепко приморозила убитых.

Когда тела выносили на берег и клали на сани, женщины подходили, боязливо всматривались в застывшие лица и, не опознав своих, с облегчением отходили в сторону. Мальчишки успели получить от часового по подзатыльнику и не лезли вперед.

Королек не верил рассказам Петьки о снаряде, попавшем в дом. На их улицу не выпало такой «удачи», и казалось завидным, что к знакомым мог попасть снаряд. Пришлось тут же вести товарища домой и показывать все на месте.

Осмотрев гостиную, Королек вышел на улицу и внимательно обследовал и каждую дыру в обшивке дома, и яму в тротуаре, и окна, теперь уже заколоченные досками. Петька чувствовал себя так, словно открыл перед Корольком пещеру с драгоценностями.

С песнями от вокзала прошли отряды рабочих из соседних городов. Теперь Ревком мог распустить комиссию по замирению и окончательно взять власть в свои руки. Эсеры и меньшевики, подавленные неудачей, не сопротивлялись, но чувствовалось, что впереди борьба еще будет.

В феврале 1918 года немецкая военщина, сорвав мирные переговоры, начала наступление. При согласии Англии и Америки полчища кайзера ринулись на советскую Россию. Только для захвата Петрограда были собраны в ударный кулак шестнадцать дивизий. Вильгельм II заявил: «Никакой единой России не будет. Россия будет разделена на четыре царства: Украину, Юго-восточный союз, Великороссию и Сибирь».

Старая армия распадалась, всюду проявлялась растерянность и предательство враждебной Советам части командования. Солдаты уходили с фронта.

Ленин 21 февраля обратился к народу с воззванием: «Социалистическая республика Советов находится в величайшей опасности… священным долгом рабочих и крестьян России является беззаветная защита республики Советов против полчищ буржуазно-империалистической Германии…»

Добровольцы шли в Красную Армию.

Сибиряки посылали в Россию миллионы пудов продовольствия и сырья; они хотели бы помочь петроградским рабочим в вооруженной борьбе, но с тревогой оглядывались на Восток: двенадцатого марта английское правительство предложило Японии начать вооруженное вторжение в Россию и захватить Сибирь вплоть до Урала.

Город залечивал свои раны. Входы в сгоревшие дома заколотили досками, простреленные пулями стекла магазинных витрин латали медными пластинками, а на дыры, пробитые осколками снарядов, ставили большие жестяные заплаты. С домов на главной улице поснимали вывески с позолоченными буквами, и фасады от этого словно бы полиняли.

Многие магазины оставались закрытыми, а в иных поселились новые учреждения, названия которых состояли из нескольких сокращенных слов. Чаще всего они начинались словом «Губ», а кончались словом «ком». Губком, Губпродком, Губревком. Была и скромная табличка с тремя буквами: «ВЧК».[108]

Постепенно все пришло в относительный порядок, вскоре ребята вернулись к учению. Но теперь уже никто не требовал ношения строгой формы, а инспектор гимназии стал просто преподавателем литературы. Ныло совсем исчез. Директор сделался заведующим и преподавал историю. Эти перемены подняли боевой дух ребят.

Отсутствовали многие ученики из богатых семейств, составлявших ранее разряды «зазнавал», «фискалов»[109], «маменькиных сынков». Все оставшиеся в гимназии перешли в категорию «своих».

Считая, что теперь ученикам можно входить в любое помещение, Королек поднимался по черной лестнице[110] — по пути нехоженому — и увидел приоткрытые двери директорской квартиры, бывшей тут же, при школе.

Распахнув двери, Королек оказался на кухне. Никто не вышел ему навстречу, в коридоре было также тихо и пусто. Дальше он двинуться побоялся и, заглянув в коридор, сейчас же вернулся обратно. Королек был намерен потребовать назад когда-то отобранные у него книжки, но это оказалось невозможно: просто никого не было дома.

Королек рассердился: вот кому надо отплатить за обиды при «старом режиме». Тут взгляд его упал на бутылку с молоком. Мигом схватив посудину, Королек расплескал молоко по столу. Лужа получилась изрядная. Отойдя на несколько шагов и отставив ногу, он, как художник картиной, полюбовался своим творчеством, но остался недоволен: собственно, — чем тут выражена месть? Скорее это проделка какой-нибудь бродячей кошки. Королек почувствовал досаду, что его просто-напросто не поймут.

Надо было сделать что-то еще. Приложив палец к виску, Королек задумался. Не прошло и нескольких секунд, как он хлопнул себя по лбу, выхватил из кармана кусок мела и крупными буквами написал вокруг лужи единственное слово — «месть». Мягкий знак не уместился на столе, и его пришлось перенести на плиту.

После этого Королек, совершенно удовлетворенный, поднял воротник, ссутулился, выскользнул за дверь и побежал рассказывать Петьке о своем похождении.

— Не стоило пачкаться, — сказал Петька. Королек надулся и больше не возвращался к этой теме.

Через два дня бывший директор на своем уроке сказал:

— Вот, товарищи-ученики, у меня на кухне кто-то напроказничал. При этом он написал одно лишь слово и то сделал ошибку. Видимо, завзятый двоечник.

— Неправда, — вспыхнул Королек. — Там не было ошибки!

— А откуда ты знаешь?

Королек понял, что выдал себя с головой, но отступать было поздно, и он, не обращая внимания на Петькино шипение, продолжал:

— Я сам видел.

— А кто писал? — вкрадчиво спросил историк.

— Не скажу, — твердо ответил Королек.

Класс шумел, учитель поднял руку и громко сказал:

— На кухне кто-то разлил молоко и написал тут же на столе «мест». Королев утверждает, что тут нет ошибки, а вам всем известно, что слово «месть» пишется с мягким знаком.

— Неправда! Мягкий знак был написан на плите! — крикнул Королек, весь залитый горячим румянцем.

— Гм, хорошо, — сказал зав, — может быть, я не разглядел. Тогда пусть Королев скажет, кто писал.

Класс опять зашумел, а Королек промолчал.

Зав[111], продолжая урок, интересно рассказывал о рыцарях (Петька даже записал новый девиз: «Разя врага, забрало подымай»). После звонка зав снова обратился к Корольку и сказал:

— Может быть, по современной морали считается хорошим делом покрывать дурные поступки товарищей, но и сейчас, я полагаю, непохвальна трусость, мешающая сознаться в собственной вине.

— Вины нет. Я это сделал! — неожиданно крикнул Королек. — Больше вам книжки не отбирать.

Возмущенный зав ушел, а Королька окружили ребята.

— Слушай, выгонит он тебя!

— Не выгонит; это ему не старый режим, — уверил ребят Королек.

— Ныле тоже отплатить надо, — сказал Петька, не желая отставать от товарища.

Они пришли к церковному дому, где жил Ныло. По законам индейцев, свидетелей мести не должно было быть, но ребята отправились вместе, чтобы Петька мог «изучить обстановку». Тут ведь были не прерии, где действовать неизмеримо проще: по улице проходили люди, высокий забор огораживал двор, и самое главное — за забором по двору бегала злая собака.

Собака разрушила все надежды. Ребята притаились за углом палисадника и, перешептываясь, пытались найти выход из создавшегося положения. Петька гордо отверг несуразное предложение Королька — разбить снежком стекло в окне и убежать.

— Никто не поймет, что тут месть, — сказал Петька, — а поймают — жиганом назовут. — Он был уже склонен отказаться от всего и уйти, когда к воротам неожиданно подъехала кошевка, запряженная тройкой. Тотчас, словно только и ждали кошевку, во дворе послышались шаги, из калитки вышел человек в кавалерийской куртке и в галифе с кантами[112]. Следом за ним показался Ныло, в серой ряске, с непокрытой головой.

— Полк «пресвятые богородицы» — хорошо будет звучать, — сказал военный и улыбнулся, открыв сплошной ряд золотых зубов.

Петька вздрогнул. Что-то напомнили ему эти зубы.

— Извините, батюшка, за скромность даяния. Это для начала, потом будет больше, — продолжал военный.

— Всякое даяние есть благо, и доллары тоже, — елейно улыбнулся Ныло, как улыбался недавно, уговаривая учить слово божье и тем привлечь на себя благодать господню.

Лошади сразу взяли с места и понеслись; попик моментально закрыл калитку и исчез.

В бородатом кучере, нахлобучившем меховую шапку на глаза, Петьке тоже было что-то знакомо, но что?

— Это кошевник[113], — прошептал Королек.

— Нет! — воскликнул Петька. — Это жандарм со станции, и кучером у него Пронька. Ей-богу!

Забыв о мести попу, Петька выскочил из своего укрытия и побежал, но кошевка уже скрылась. Королек едва поспевал за Петькой. На перекрестке улиц они потеряли след. Кинулись в одну сторону, потом в другую и снова ничего не обнаружили.

Запыхавшиеся ребята прибежали к дому Королька. Продолжать преследование кошевки было явно бессмысленно. Петька зашел к приятелю и непременно хотел рассказать об этом случае вернувшемуся домой Панко.

— Это тот ротмистр, который на станции жил, — утверждал Петька. — Я его видел, когда он обыск делал у нас.

— Много может в городе прятаться таких, — довольно равнодушно соглашался Панко. — Мы вон сколько офицеров под честное слово освободили. Арестовывали да освобождали, а они норовят в спину стрелять.

— Да ему Пронька доносил. Пронька и сейчас у него служит кучером, — горячился Петька.

— А-а, возьмем на заметку. А чего они говорили?

— Про богородицу чего-то и про доллары…

— Ну, «богородица, дево, радуйся»[114] — это дело поповское, а вот доллары-то уж не «союзники» ли дают на борьбу с советской властью? Тут может быть дело серьезнее… Недаром враги революции зашевелились и нападают из-за угла на депутатов Совета и коммунистов, — сказал Панко.

— Простых рабочих и тех убивают, — добавил отец Королька.

Он ходил теперь с наганом[115] и ребятам не велел вечером высовывать нос на улицу.

В городе, никогда не страдавшем недостатком бандитов, теперь появились еще кошевники. У Петьки было определенное опасение, что его поймают, раз Пронька и ротмистр разъезжают в кошевке.

На охоту кошевники выезжали в сумерки. Эти «ковбои» ездили на тройках, набрасывали на выбранную жертву аркан и увозили. Нередко можно было слышать стрельбу вслед зловещей кошевке. Кошевники проносились через город и на окраине запутывали свой след.

Одна из таких перестрелок застала Петьку на главной улице. Люди хлынули в подъезды и ворота, Петьку прижали носом к холодной каменной стене, и какая-то старушка шамкала над ухом: «Петлями ловят, антихристы».

Узнав, что спастись от кошевников можно, лишь быстро перерезав аркан острым ножом, Петька ежедневно точил на бруске свой перочинный ножик и носил его открытым. Это привело к тому, что однажды он наколол руку, а в другой раз прорезал карман пальто. Был еще один спасительный прием, и Петька с Корольком в нем тренировались: один набрасывал петлю, а другому в это время нужно было локоть прижать к голове. Тогда петля не могла задушить, а тут уже делай, что хочешь. Хочешь, обрезай аркан, хочешь, стреляй в кошевников, а хочешь — бери их в плен.

— А если кидаться головой в снег, это тоже поможет, — сказал Королек.

— Ну да, — возразил Петька, — кошевников не узнаешь, пока они тебя не заарканят, а каждой встречной подводе я кланяться не хочу.

Кошевников вылавливала городская милиция[116], но они появлялись вновь. Сильнее всех в борьбе с бандитами оказалась природа: как только растаял снег, они исчезли.