Хотя солдаты обещали все повернуть по-новому, но в гимназии продолжались старые порядки и казалось, — этому конца не будет.

После уроков Петька шатался по улице мимо домика, где когда-то жила Галя. Ее не было. Петька стал чаще заходить к Корольку, но тут приходилось остерегаться толстой дамы, живущей над Корольком, хозяйки ангорской кошки. Дама почему-то порывалась спросить, — как на боках кошки запутался репейник, который пришлось выстригать вместе с шерстью. Поэтому Петька старался приходить к Корольку попозже, когда легче проскользнуть в подвал незамеченным.

Сегодня Королек понес тяжелую потерю и жаловался Петьке:

— Выпуски опять отобрали… Ты знаешь, мне Хомутов сказал, что «Гарибальди», которого математик отобрал у меня, теперь у директора. Тот наши книжки сам читает, а директорский Яшка, как только отец положит их в шкаф, — тащит к букинисту. Он и Хомутову моего Ника Картера продал, а «Русские сыщики» Хомута теперь у Злобина в четвертом классе.

Хмуря брови и теребя гребешок светлых волос, Королек продумывал месть директору. Он был в большом денежном убытке: «Гарибальди» — выпуски, сшитые по десяткам, были взяты у букиниста под залог, и за чтение было заплачено вперед. Теперь все состояние погибло.

— На вот возьми, что осталось, — со вздохом предложил Королек, — только Яшке не показывай ни в каком случае. Он скажет отцу, а тот обязательно будет искать продолжение.

Небо здорово вызвездило, как будто кусок хлеба круто посыпали крупной солью. Все обещало очень холодную ночь. Холод забирался под пальто, мерзли ноги и спина, но на животе у Петьки было тепло: там под курткой, крепко притянутые ремнем, были книжки о революционере Гарибальди, полученные от Королька на два дня.

«Вот вырастем и устроим революцию без временного правительства, — мечтал Петька. — Дума не дума, и правительство — не правительство», — вспоминал он слова Панко.

События не ждали, когда Петька вырастет. Через неделю пришла весть о свержении Временного правительства и победе Октябрьской революции.

Теперь к Панко товарищи заходили не таясь. Они говорили, что надо по примеру питерцев дать по шапке эсерам и меньшевикам, которые пытаются взять верх во вновь созданном после Октября Окружном Совете.

Впрочем, рабочие не только говорили. Большевистский Ревком[105] приступил к практическому завоеванию власти и создавал отряды Красной гвардии. Велась подготовка к разоружению военных училищ, которые были серьезной силой, готовой выступить на защиту старых порядков. Надо было распустить и офицеров местного гарнизона, старающихся сохранить солдат в своем подчинении, и оградить их от влияния рабочих.

В железнодорожных мастерских был создан отряд красногвардейцев. Когда бывалому солдату — отцу Королька — предложили стать командиром, он ответил:

— Ну-ко я сослепу недосмотрю чего? И еще командиру нужно проворство, а я уж стар. Давайте, молодые, командуйте, а мы пособим.

Командиром отряда избрали Панко, и он даже во время обеденного перерыва проводил обучение красногвардейцев. Во многом ему приходилось советоваться со своим стариком.

Солдаты гарнизона отказались подчиняться царским офицерам и перешли на сторону большевиков. Но юнкера[106] находились в полной боевой готовности. Во многих городах вспыхивали контрреволюционные мятежи, и здесь этого можно было ждать.

Располагая достаточными силами, Революционный комитет поставил ультиматум о разоружении военных училищ.

Срок ультиматума истекал в предстоящую ночь.

Петька ничего не знал о назревающих событиях. Они с Корольком строили сложный план своего вступления в Красную гвардию. Оглядываясь на мать и Любку, Королек говорил, что хорошо бы вершка на два стать повыше и тогда прибавить себе года.

Отец Королька два дня не показывался дома. Панко забежал на минутку, переобулся в валенки и спровадил Петьку.

Закрывая за собой двери, Петька увидел, как мать Королька тревожно крестилась.

«Все это странно», — подумал Петька и, отложив на следующий день вступление в Красную гвардию, поспешил к себе, побаиваясь нахлобучки от матери за позднее шатание.

У самого дома, около стен склада, Петька встретил сторожа Михеича, закутанного в тулуп от пят до шапки. Сторож закашлялся, отвернул воротник тулупа, словно открыл печной заслон, и глухо сказал:

— Ну, чего бегаешь, полуночный путаник! Иди скорее домой спать. Отец-то завтра уезжает. «Постучи, — говорит, — Михеич, в крайнее окно: мне в четыре часа вставать надо». «Ладно, — говорю, — постучу».

— Хорошо, Михеич. Только ты смотри не проспи, — сказал Петька, делая вид, что торопится.

— Усни тут, пожалуй! Жиганы к утру не только склад очистят, но и двери унесут, — проворчал Михеич себе под нос и ударил в «било». Через два квартала ему ответила другая колотушка, и эта «перекличка» далеко прокатилась волной. Любой вор по стуку мог определить место, где сейчас сторож, и избежать встречи с ним.

Спать легли в девять часов. Петька был рад этому: не все время ему одному ложиться раньше других.

Ночью Иван Петрович проснулся от стука. Кто-то дробно стучал в ставень.

— Это Михеич старается, — сказал он Вере Николаевне. Подойдя к окну, он легонько постучал пальцем в стекло. Михеич не унимался.

Теперь Ивану Петровичу показалось, что тот стучал в другое окно.

— Эк его взяло неугомонного! Да слышу я, слышу! — крикнул отец, снова подойдя к окну, и постучал в стекло, на этот раз так громко, что старик должен был услышать, будь он даже с головой закутан в тулуп.

Михеич молчал. Отец начал одеваться. В ставень опять застучали.

— Тьфу! — рассердился отец и полуодетый пробежал по комнатам, сдернул с вешалки шубу и, не надевая ее в рукава, выскочил на улицу.

Через минуту он вернулся и торопливо сказал:

— Ну, мать, большая заваруха началась. По крышам словно град молотит.

— Какая заваруха? Что за град?

— Да это пулемет… Бой начался, наверное, мятеж эсеры подняли, вот что, — отвечал отец, поспешно натягивая сапог.

Мать вышла на крыльцо и прислушалась. Петька выскользнул следом.

В темном небе свистели пули. Иногда близко слышалось протяжное «пииу-у» и раздавался сухой щелчок. Это пули попадали в соседний высокий дом. Отдаленные выстрелы слышались со всех сторон, в центре города стучали пулеметы.

Внезапно близкое гудение и разрыв снаряда напугали мать. Крышу пробили шрапнелины[107]. Она отпрянула и натолкнулась на Петьку.

— Ты чего здесь? — вскрикнула она. — Марш домой!

— Да, ишь какая хитрая, мне тоже посмотреть охота, — пробовал протестовать Петька, но должен был стремительно отступить, — отец обоих затащил в дом.

Захлопнув двери, Иван Петрович остановился посередине кухни:

— Пожалуй, здесь лучшее место. Так печка, так печка… Со двора флигель загораживает… значит, пули не прилетят. В комнаты у меня не сметь соваться!

— А как же одеться? — спросил Петька.

— Так и оденешься! Ждите, я сейчас принесу, — ответил отец.

С улицы доносился грохот разрывов. Снаряды падали близко. Перебегая от простенка к простенку и наклоняясь у окон, отец набрал охапку одежды.

В стену застучали, и визгливый старушечий голос испуганно спрашивал:

— Иван Петрович, что делать-то? Убьют ведь.

— Лезьте в подполье! — крикнул Иван Петрович. — Да и вы тоже, — сказал он своим, ухватясь за удачную мысль.

Он открыл люк и спустился в темную яму. В это время грохот рванул воздух, распахнулись двери, жалобно звеня, посыпались битые стекла и штукатурка.

— Что там? — испуганно спросил Иван Петрович.

— В гостиную стукнули, стекла вылетели, кругом пылища, — сообщил Петька.

Отец торопливо выкидывал из ямы какие-то ящики и пахнущие плесенью бочонки. Расчистив место, он что-то шепнул матери и убежал. Петька с матерью остались сидеть в темноте.

Стрельба не утихала. В окнах по-прежнему дребезжали уцелевшие стекла и в буфете жалобно звякала посуда. Сколько прошло времени, — они не знали, но звяканье стаканов напомнило Петьке об утреннем чае, от которого он обычно старался увильнуть. Вместо чаю на этот раз пришлось пожевать сухого хлеба.

Холод все сильнее чувствовался в темном сыром подполье. Верхняя одежда, накинутая кое-как, теперь надевалась по-настоящему, и даже Петька застегнулся на все пуговицы. Раньше он не придавал такого значения стеклам, а стоило им разбиться, в дом заполз мороз, и Петька не мог вспомнить, чтобы на улице когда-нибудь он озяб так, как в этом подполье.

Скука была смертельная. Скука и темнота. Только серый свет завяз в квадратном отверстии люка над головой. Такого скверного положения Петька еще никогда не испытывал. Поневоле смотришь все время вверх и придумываешь предлоги, чтобы удрать из подполья.

— Я пить хочу, — сказал он, подвигаясь к лесенке.

— Вот хорошо, что папа наносил полную кадку вчера, а то остались бы без воды, — сказала мать. — Погоди, я сейчас принесу сама.

После этого хочешь не хочешь вместо развлечения пей холодную воду да томись на каком-то ящике. Хорошо отцу! Он не сидит дома!

— Я больше не могу, — пожаловалась вечером мать и вылезла из подполья.

Они постелили матрацы в кухне на полу и лежали одетые, в бессонной ночи тесно прижимаясь друг к другу. Говорили шепотом. Из города доносился тревожный гул, изредка раздавался топот на улице, щелкали винтовочные выстрелы. Петька почувствовал, что мать задремала. Он потихонечку отодвинулся, сполз с матраца, полежал так и, совсем было незамеченным, улизнул в комнаты, но его выдала скрипучая дверь.

— Кто там? — тревожно спросила мать и, не обнаружив Петьки, сразу догадалась, кто бродит по дому.

Петька тем временем был уже у окон столовой и разглядывал странное явление: в щелях ставней он увидел свет, но лишь прижался к стеклу, оставшемуся в раме, — свет исчез и ничего разглядеть было нельзя. Отошел, и опять сбоку увидел красные щели. Пока он сообразил, что в косую щель видно пожар сбоку от дома, прошло несколько секунд. Петька кинулся было в гостиную, к окнам, выходящим на улицу, но был немедленно пойман и водворен на кухню.

Матери всю ночь чудился пожар. Она тревожно нюхала воздух, выходила на крыльцо, чуть приоткрывая створку двери, заглядывала в гостиную, где через дыру, переплетенную остатками ставней и оконной рамы, виднелся отблеск зарева от горевшего поблизости разбитого артиллерией юнкерского училища.

После обстрела во многих местах горели дома. Горел огромный многоэтажный магазин. Пламя от него поднималось высоким столбом. Горели военные училища. Юнкера разбежались и, отступая к реке и вокзалу, обстреливали улицы с чердаков высоких домов.

Возле губернаторского дома сосредоточилась трескотня винтовочных выстрелов, в отдалении ухали пушки. В Петькином квартале теперь было тихо, и, когда по улице, часто ударяя копытами, пронеслась лошадь, это было так неожиданно и топот из-за выбитых стекол так ясно раздался в доме, что Петька даже привстал. Вслед лошади стегнули воздух несколько винтовочных выстрелов, и все смолкло.

Петька прислушивался ко всем звукам и шорохам и готовился каждую минуту улизнуть во двор. Насколько это было заманчиво, можно себе представить по необычайности событий, перевернувших город.

Никогда еще Петьке не приходилось видеть такого тягучего рассвета. Казалось, день долго не решался сменить ночь и остановился, присматриваясь к событиям: стоит ли открывать людям картину ужасного разрушения, произведенного ими. Но это только казалось из дому с закрытыми ставнями. Когда Петька все же выскочил, то увидел, что на самом деле день был ярким и солнечным. В голубом небе как будто летали маленькие, но очень быстрые жуки. Некоторые из них, обессилев, падали и оказывались пулями. Петька увидел, что все они были неправильной формы, со следами нарезки. У одной острый нос совсем был свернут на сторону. Это произошло от удара в кирпичную стену, откуда пуля рикошетом попала на тропинку, ведущую к воротам. Здесь же валялись круглые пули из шрапнельного снаряда.

— Чистый свинец? Этакой пулищей из рогатки можно убить даже утку, а из ружья и медведя! — восхищался Петька, торопливо собирая в пригоршню неожиданное богатство. Этот «клад» вывалился из снаряда, ударившего в помойку в углу двора.

«А сколько этих пуль в снегу? Пойди-ка найди их», — с огорчением подумал Петька, порядочно набив карманы шрапнелинами и осколками снарядов. У ворот Петька успел подобрать еще десяток стреляных винтовочных гильз и хотел уже выглянуть на улицу, но тут же был застигнут матерью.

— Зачем ты вышел, негодный мальчишка? Тебя подстрелят, как зайчонка.

— Я хотел дров принести; может, станешь печку топить, — выкручивался Петька.

Несколько дней после этого не пришлось выходить на улицу. Запомнилось время, проведенное на кухонном полу и в подполье, куда вновь спускались при первых разрывах снарядов. Хлеб и вода кончились. Для питья топили снег и ели полусырые лепешки, наскоро испеченные матерью. Лепешек приходилось ждать до глубокой ночи, когда мать решалась затопить печь, не боясь, что по дымку прилетит снаряд.

Наконец отец пришел домой. Мать кинулась к нему и прижалась к его щеке, заросшей щетиной. Отец объявил, что победили революционные силы народа, но что сегодня лучше еще не выходить на улицу, и попросил мать не волноваться, если он не придет домой ночевать.

— Да-а, опять уйдешь, а мы сиди в подполье… Ну уж в следующий раз я дома не останусь, — жаловался и грозился Петька.

Отец усмехнулся и сказал, что состоялось замирение, что на подмогу идут рабочие из других городов и что Ревком будет держать власть в своих руках.