В ночь с 17 на 18 ноября 1918 г. членов Директории, проработавших считанные дни, арестовал отряд Красильникова. Правые возвели к власти в Омске диктатора – её же военного министра адмирала А.В. Колчака, сорвав созыв Учредительного Собрания. Который в своем воззвании «К населению России!» сообщил, что «Всероссийское правительство распалось»[199]. То есть, само по себе вдруг возьми – и развались.

Согласно же не менее циничному «официальному сообщению Информационного отдела Штаба ВГК, «Под давлением широких (! – ред.) слоев населения и наиболее сильных общественных групп, партий и организаций, 18 ноября был произведен самочинный арест чинами омского гарнизона членов Директории Авксентьева, Зензинова, заместителя в ней Аргунова и заведующего милицией Роговского.

Причиной послужили сведения об их связи с политическими деятелями, ведущими антигосударственную деятельность и агитацию для разложения Русской армии, и создания чисто партийного войска, в соответствии с выпущенной в Уфе прокламацией Комитета партии социалистов-революционеров.

Было фактически установлено сношение их же… с Советской властью[200]».

И уже в день путча, не дожидаясь реакции «учредителей», кадеты объявили им войну: «Партия не признает государственно-правового характера съезда членов Учредительного собрания данного состава, считая его вредным и недопустимым»[201].

А видный представитель кадетов А. К. Клафтон открыто признал: «Мы стали партией переворота…»[202].

То есть эта партия, сыгравшая важную роль в Первой русской революции 1905 – 07 гг., теперь резко сдвинулась по своей идеологии вправо. И даже была готова возродить монархию. О чем свидетельствует, ссылаясь на соответствующий разговор В.Н. Пепеляева и князя Львова во время своей сентябрьской поездки на Дальний Восток Е.Е. Колосов.

О том, что лидеры либералов вроде В.Н. Пепеляева не исключали этого, указывает и историк В. Хандорин: «Идея монархии… продолжала рассматриваться некоторыми кадетскими лидерами как один из вариантов на будущее, но не афишировалась с учетом обстановки»[203].

И, наконец, подобную возможность озвучил сам Пепеляев[204].

Важным фактором осуществления переворота было активное участие в нем англичан, «негласно осведомленных о заговоре», помогавших путчистам «с самого начала[205]».

А один из организаторов КОМУЧа П. Климушкин утверждает о заявлении членам Чехословацкого Национального совета доктору Павлу и полковнику Медек британского генерала А. Нокса, что, поскольку переворот в Омске осуществлен «не без ведома правительства его Величества», он не допустит ничего не соответствующего английским интересам»[206].

Однако далеко не всех правых устраивал Колчак, ведь на пост диктатора претендовали другие кандидаты. По словам Е.Е. Колосова, «Адмирала в Сибири не знали. Настоящий кандидат на пост верховного правителя в июле 1918 г. принял этот титул на ст. Гродеково, около Пограничной – японофил генерал Хорват»[207].

А. В. Колчак (слева). 1918 г. В центре – генерал М. М. Плешков. Библиотека Конгресса США

В пику коему выдвинули «англофила» и «японофоба» Колчака, согласно Колосову пользовавшегося британской поддержкой для прихода и удержания власти. По его словам, «появление Верховного Правителя – дело чрезвычайно желательное для англичан, если не прямо их рук дело.

Цензовые круги считали оскорбительными слухи, что в перевороте играли роль иностранцы. Однако даже в книге Гинса о Колчаке есть фраза: «Когда Нокс узнал о кандидатуре Колчака, то горячо приветствовал ее, сказав, что его назначение обеспечивает помощь со стороны Англии… еще в октябре 1918 г. Нокс в поездках по Сибири усиленно зондировал почву на предмет перемен в организации власти, называя и Колчака».

А после переворота Нокс сделался энергичнейшим и сильнейшим союзником Колчака, поддерживая его до конца… Он взял на себя главную тяжесть снабжения Колчака военными припасами и техническим материалом, делавший все для ее насыщения»[208].

Также, по данным Колосова, «весной 1919 г. газета «Наше Дело» в Иркутске напечатала телеграмму из Лондона с отчетом заседания парламента и ответа Черчилля на запрос оппозиции о роли Англии в сибирских делах. Черчилль заявил, что положение Сибири осенью 1918 г. было таково, что англичанам приходилось для охраны своих интересов предпринимать меры для организации власти. В результате появилось правительство Колчака…

А вскоре после переворота начальник гарнизона Красноярска генерал Феодорович информировал представителей общественных учреждений города (дума, земство, профсоюзы и пр.) о происшедшем, заявиы о бесполезности протестов против Колчака, поскольку это произошло с согласия и при участии союзников, в частности англичан»[209].

При этом англичане проявили себя истинными джентльменами. Они угрожали главнокомандующему Болдыреву, чтобы не допустить его действий против путчистов. Но одновременно предоставили охрану свергнутым при их участии «директорам-учредителям». Которых оперативно выслали из Омска, чтобы, с одной стороны, не допустить попытки их возможной «реставрации», а с другой – чтобы они не разделили судьбу Новоселова и Моисеенко. Что ударило бы по Колчаку.

И наличие среди конвойных британцев гарантировало «учредиловцам» сохранение жизней. Представители же «туманного Альбиона» перестраховались от обвинений в соучастии в случае расправы с носителями «русской демократии».

Показательно, что по данным В.Н. Пепеляева, когда 20 ноября членов Директории выслали «за границу, их сопровождал наш конвой и английский. У арестованных настроение подавленное – не верят, что будут живы. Генерал Х. рассказал со слов арестованных, что солдаты караула обращались с ними очень грубо»[210].

Мельгунов же приводит слова Авксентьева и Зензинова, что при отправлении их поезда «офицер-начальник конвоя показал нам инструкцию Колчака, согласно которой мы должны содержаться под строжайшим арестом и не иметь никаких сношений с внешним миром. В случае попытки к побегу или при попытке освободить нас извне мы должны быть расстреляны на месте»[211].

Что, по оценке Мельгунова, фактически подтвердил сам Колчак на допросах ЧСК Политцентра в Иркутске в 1920 г.[212]

При этом охранявший «директоров-учредиловцев» «английский подпоручик Корниш-Гоуден доносил начальству: «…В Харбине офицер, командовавший русской охраной, уведомил меня, что после того, как мы уже проследовали, движение на перегоне Иркутск – Чита остановлено Семеновым, поезда обыскиваются с целью обнаружения высылаемых[213]».

Колчак опасался забайкальского атамана, не признавшего омского переворота, которому «директоры» были нужны для использования их в борьбе против него.

И возникает вопрос – успели бы охранники устранить своих подопечных при внезапном нападении и как развивались бы события, получи Семенов в их лице такой козырь?

Ясно одно – в этом случае «приструнить» его Колчаку было бы куда сложнее, и в результате атаман мог войти в историю с совершенно иным имиджем. В конце 1918 – начале 1919 гг. он боролся против колчаковского путча, преследуя свои цели, и получение свергнутых «директоров» было бы для него настоящим подарком. С их помощью его действия против адмирала – переворотчика получили бы уже благородный оттенок.

Случись это – даже британская помощь не гарантировала бы Колчаку победы, и во главе Белого движения на востоке России мог стать под охраной японских штыков атаман Семенов.

В Омске всё это прекрасно понимали. И приказ о расстреле высылаемых при попытке их освобождения вполне мог осуществиться.

Одну из причин успеха переворота и закрепления во власти Колчака рисует доклад начальника центрального отделения военного контроля (контрразведки) при Штабе ВГК с копией «письма Уполномоченного съезда членов Учредительного Собрания Н. Фомина и приложением преступного воззвания» «Ко всем народам России» Вольского и Святицкого.

Фомин писал: «При обсуждении создавшегося положения (после 18 ноября) Съезд членов… сносился с представителями Чешского национального совета (ЧНС) Медеком и Свободой, заявивших, что чехи Колчака не признают и всемерно поддержат русскую демократию[214]».

Однако по словам Е. Колосова, реально отношение чехов к событиям рисует пассаж члена ЧНС Богдана Павлу: «чехи ураганом мировых событий заброшены в тайгу и словно утонули в ней. Им приходилось искать своими силами выход из нее, чтобы не погибнуть бесполезно. Разыскивая его, они наткнулись на кем-то оставленного раненого – сибирскую демократию, подняли на свои плечи и пошли, руководясь его указаниями. Чехам приходилось, однако, задумываться, что будет дальше с ними и их попутчиком: выздоровеет ли он и сможет ли без их помощи, продолжать свой путь или он ранен безнадежно. И что с ним делать чехам, ведь вечно служить ему костылями они не могут.

Такова была дилемма сразу после переворота, когда Чехия еще не приобрела самостоятельности. После порабощения она встала на ноги и смогла, хотя и не без чужой помощи, прокладывать себе дорогу дальше. Но чехи пришли к убеждению, что их попутчик не способен скоро выздороветь и становится бременем…

Павлу считал, что чехи достаточно сделали для поддержания сил своего попутчика и могли… предоставить его своей судьбе. То есть бросить найденного ими раненого «в волчьи зубы»[215].

Но при этом Колосов считал, что чешский «генерал Гайда имел близкое отношение к возведению Колчака в диктаторы». По его словам, он стал свидетелем разговора на станции Манчжурия Гайды и В.Н. Пепеляева, «согласившихся относительно необходимости диктатуры в Сибири». Причем чешский генерал заявил: «Диктатор едет со мной (в его эшелоне на Уральский фронт – ред.). Это Колчак…[216]»

Учитывая несамостоятельность и зависимость чехов от Антанты, предположим, что подобное распоряжение Гайде спустили «сверху». Иначе он сам мог бы сыграть на выборе диктатора.

Колосов писал, что впоследствии Колчак признавал факт его беседы с Гайдой на тему диктатуры, но выводил к тому, что «к практическим решениям они тогда не пришли. Позволительно сомневаться, так ли это»[217].

Что понятно Верховный Правитель не желал представать марионеткой иностранцев.

С другой стороны, поддержка Колчака открывала Гайде карьеру на русской службе вопреки мнению своих соплеменников: «Снедаемый честолюбием, он увлек на этот путь часть чешского командного состава, но увлечь всех чехов не мог.

Более того. Он вырыл пропасть между собой и широкими кругами чешской армии. За ним не пошла в массе и чешская дипломатия, предпочитавшая иное, хотя и немногим лучшее отношение к Колчаку. Она не желала играть активную роль в перевороте, но… вскоре превратила чешскую армию в могущественную союзницу Колчака при всем, вероятно, недоброжелательном отношении к нему, как к правителю… Никто больше Павлу не сделал, чтобы поставить чешскую армию в Сибири в безвыходное положение и довести переживаемый ею кризис чуть не до вооруженного возмущения»[218].