Я не мог объяснить, почему меня так тянуло посетить женское отделение Палат Исправления. Я поделился этим с Нарциссой, и она сразу же поддержала моё желание.

— Когда Отец Небесный зовёт нас в определённое место, — сказала благодетельница, — значит, там нас ждёт какое-то дело. У каждого события в жизни есть своя цель… Помните этот принцип даже в кажущихся случайными посещениях. Если наши мысли направлены на добро, божественные подсказки будет нетрудно распознать.

В тот же день сиделка сопровождала меня, и мы разыскали Немезию — уважаемую сотрудницу этого отделения.

Найти её было нетрудно.

Ряды белых и опрятных коек были заняты женщинами, похожими на земных нищенок в лохмотьях. Повсюду раздавались душераздирающие стоны и тоскливые вскрики. Немезия, столь же великодушная, как и Нарцисса, добродушно сказала:

— Вы уже должны были привыкнуть к таким сценам. В мужском отделении ситуация почти такая же.

Сделав многозначительный жест подруге, она добавила:

— Нарцисса, будь добра, сопроводи нашего брата и покажи ему то, что он сочтёт важным для своего обучения.

Мы с моей спутницей говорили о человеческом тщеславии, всегда склонном к физическим удовольствиям, перечисляя наблюдения и примеры, пока не достигли павильона 7. Там на отдельных койках, расположенных на равном расстоянии друг от друга, находилось несколько десятков женщин.

Я изучал лица больных, и мой взгляд остановился на одной из них, привлёкшей моё особое внимание. Кто эта печальная женщина? Преждевременная старость отразилась на её лице, губы искривились в выражении, смешанном из усмешки и смирения. Её запавшие, грустные глаза казались слепыми. С тревожной памятью и сжатым сердцем я за считанные мгновения вспомнил её. Это была Элиза! Та самая Элиза, которую я знал в юности. Страдания изменили её, но сомнений быть не могло. Я отчётливо помнил тот день, когда она, скромная и кроткая, пришла в наш дом, приведённая старым другом моей матери. Мама приняла рекомендации и допустила её к домашней работе. Сначала всё шло обычно, но потом между нами возникла чрезмерная близость, из-за которой Элиза начала злоупотреблять доверием, забывая о своём положении служанки. Она казалась мне легкомысленной и, когда мы оставались наедине, без стыда рассказывала о своих юных похождениях, усугубляя безрассудство наших мыслей. Помню, как мать позвала меня, чтобы дать справедливый совет: эта близость не доведёт до добра. С горничной нужно обходиться ласково, но держать отношения в рамках. Однако я необдуманно зашёл слишком далеко. Под сильным моральным давлением Элиза вскоре покинула наш дом, не смея бросить мне в лицо обвинений. Время шло, сводя этот случай в моей памяти к незначительному эпизоду. Но сейчас он всплыл с невероятной ясностью, как и вся моя жизнь.

Передо мной была Элиза — побеждённая и униженная! Где блуждало это несчастное создание, так быстро брошенное в пучину страданий? Откуда она пришла? Ах… Теперь я стоял не перед Сильвейрой, с которым делил вину отца. Теперь долг был полностью моим. Я дрожал от стыда под натиском воспоминаний и, как существо, страстно жаждущее искупить свои ошибки, обратился к Нарциссе за наставлением. Я восхищался той уверенностью, которую эти святые женщины вселяли в меня. Возможно, я никогда не осмелился бы просить советов у министра Кларенсио, как просил мать Лизиасы, и, возможно, иначе повёл бы себя сейчас, если бы рядом был Тобиас. Но, веря, что великодушная христианка — всегда мать, я доверился Нарциссе как никогда прежде.

Нарцисса, судя по её взгляду, казалось, всё поняла. Я начал говорить, сдерживая слёзы, но в какой-то момент моя подруга остановила меня:

— Не нужно продолжать. Я догадываюсь, чем закончилась история. Не предавайтесь разрушительным мыслям. Ваши моральные страдания мне понятны — я прошла через подобное. Но если Господь позволил вам снова встретить эту сестру, значит, Он верит, что вы способны искупить вину.

Видя мою нерешительность, она продолжила:

— Не бойтесь. Подойдите к ней и ободрите. Все мы, брат мой, пожинаем плоды добра и зла, семена которых сами же посеяли. Это не просто красивые слова, а вселенский закон. Я сама многому научилась в подобных ситуациях. Блаженны те должники, которые уже находятся в условиях, позволяющих искупить свой долг.

Почувствовав мою твёрдую решимость, она добавила:

— Идите, друг мой. Но пока не называйте себя. Для вас это будет нетрудно — она временно почти слепа из-за пагубных сил, что её опутали.

Мы приблизились. Я начал с ободряющих слов. Элиза откликнулась на своё прежнее имя и охотно рассказала о себе. Прошло три месяца с тех пор, как её поместили в Палаты Исправления. Желая наказать себя перед Нарциссой, чтобы урок навсегда вошёл в душу, я спросил:

— Какая у тебя история, Элиза? Ты, наверное, много страдала…

Заметив нежный тон вопроса, она смиренно улыбнулась и облегчённо сказала:

— Зачем вспоминать грустное?..

— Болезненный опыт всегда чему-то учит, — ответил я.

Несчастная, проявив глубокую внутреннюю перемену, на несколько секунд задумалась, словно приводя мысли в порядок, и сказала:

— Я пережила то же, что и все легкомысленные женщины, променявшие благословенный хлеб труда на ядовитую желчь иллюзий. В далёкой юности, будучи из бедной семьи, я устроилась в дом богатого коммерсанта, и жизнь там меня изменила. У него был сын — такой же молодой, как я. После возникшей между нами близости, когда любое сопротивление с моей стороны было бы бесполезным, я преступно забыла, что Господь даёт работу всем, кто любит честную жизнь. Из-за своих ошибок я отдалась во власть болезненных переживаний, о которых нет нужды говорить. Я познала удовольствие, роскошь, благополучие, а потом — ужас перед самой собой, сифилис, больницу, одиночество, страшные разочарования, которые завершились слепотой и смертью тела. Долго я блуждала в ужасном отчаянии, но однажды попросила покровительства Девы Назаретской, и её добрые посланники подобрали меня, принеся в этот дом благословенного утешения.

Взволнованный до слёз, я спросил:

— А он? Как зовут того, кто сделал тебя такой несчастной?

И тогда я услышал, как она произнесла моё имя и имена моих родителей.

— Ты ненавидишь их? — скорбно спросил я.

Она грустно улыбнулась:

— В дни страданий я проклинала эти воспоминания, питая к нему смертельную ненависть. Но сестра Немезия изменила меня. Чтобы ненавидеть его, я должна была ненавидеть и саму себя. В моём случае вина лежит не только на нём, но и на мне. Поэтому я никого не виню.

Такое смирение растрогало меня до глубины души. Я взял её правую руку, и по ней скатились слёзы раскаяния.

— Послушай, подруга, — сказал я взволнованно, — меня тоже зовут Андре, и я хочу помочь тебе. С этого момента рассчитывай на меня.

— И ваш голос, — наивно заметила Элиза, — похож на его.

— Хорошо, — продолжил я, — до сих пор у меня не было здесь, в Нашем Доме, своей семьи. Но ты будешь моей сердечной сестрой. Рассчитывай на мою дружескую преданность.

На её страдальческом лице появилась улыбка, похожая на луч света.

— Я так благодарна вам! — сказала она, вытирая слёзы. — Уже много лет никто не говорил со мной таким родным тоном, не дарил утешения искренней дружбы!.. Да благословит вас Иисус.

В этот момент, когда мои слёзы лились особенно сильно, Нарцисса по-матерински взяла мои руки и тихо повторила:

— Да благословит вас Иисус!