Настали тяжелые дни. Наташа ходила придавленная, разбитая, тщетно ища разрешения сложной задачи. Как сделать, чтобы Дима ничего не узнал? Теперь уже приближающийся день его возвращения не радовал, а скорее пугал ее. От него же летели радостные, счастливые строки: «Еще десять дней, и я с вами», — стояло в последнем письме.

«Десять дней, — уныло повторяла Наташа. — Что можно сделать в такой короткий промежуток времени? Конечно, если бы иметь деньги, вопрос решился бы очень просто: можно было бы новым билетом заменить пропавший, — но где взять, где достать такую громадную сумму?»

Напрасно старалась Наташа углубиться в свои занятия, мысль отрывалась от предмета и опять витала вокруг неразрешимого вопроса. Особенно угнетали ее встречи с Катей, которых она всеми силами избегала. Радостно ухватилась она за предложение подруги заниматься с ней вместе и теперь большую часть времени проводила вне дома: среди новой обстановки мысли не осаждали ее так назойливо, на людях приходилось подбираться, держать себя в руках. Зато ночь отдавала ее в полное распоряжение тяжелым думам. И вот в одну из таких ночей перед девушкой вдруг блеснула светлая точка — она увидела выход.

Конечно, как просто. Странно, что мысль эта не пришла сразу: «„Кому нужно, тот и двести рублей даст“, — припомнились ей слова гимназического парикмахера, гримировавшего ее несколько лет назад для живых картин. — Вот и выход: продать свои волосы. Неужели действительно двести рублей дадут? Какое было бы счастье! Тогда и билет заменить можно, и Диме медальон купить».

Первый раз за эти мучительные дни проблеск света мелькнул в сердце девушки, и она радостно, облегченно вздохнула. Но, как зарница, лишь на одну минуту сверкнул луч, и опять стало темно.

«Обрезать волосы? Димины любимые косы, которыми так восхищался он, которые так ласково гладил там, на скамеечке, среди белой сирени, в ту светлую незабвенную ночь накануне его отъезда…» Это казалось ей чем-то ужасным, осквернением дорогой святыни…

«Он так их любит! Так огорчится! Но ведь то, другое, огорчит его несравненно больше, огорчит смертельно…»

Через минуту дальше несется мысль.

Девушка лежит на спине и широко открытыми глазами всматривается в темноту, словно ища в ней что-то, стараясь отыскать выход из этого заколдованного круга. Безумная, острая жалость к Диме и тяжесть кажущейся ей непосильной жертвы борются в ней, все еще не находя выхода.

Открытка Димы, полученная на следующее утро, дала решительный толчок ее колебаниям: «Дорогие мои! С какой радостью пишу я эти строки. Обстоятельства складываются так благоприятно, что я буду с вами на целых три дня раньше. Ура! Я снова чувствую себя школьником, рвущимся на каникулы».

Прочитав эту карточку, переданную ей Катей на следующий день во время завтрака, Наташа почувствовала, как вся кровь отхлынула от лица. На секунду она даже закрыла глаза.

— Однако нельзя сказать, чтобы преждевременный приезд брата приводил тебя в слишком восторженное настроение, — едко заметила Катя.

Наташа безмолвно подняла свои громадные честные глаза и остановила их на лице говорившей. В них было такое страдание, такой тяжелый укор, светились такая глубина и душевная сила, что Катя, не выдержав молчаливого упрека, со смущенной фальшивой усмешечкой опустила взор под этим открытым взглядом.

«Через пять дней Дима вернется!»

Теперь колебания оставили Наташу. Надо было решаться, и она решилась.

Быстро одевшись, вышла она и отправилась в ближайшую парикмахерскую. Теперь другая мысль уж волновала ее: «А вдруг тот человек зря только говорил, что волосы мои стоят 200 рублей? Вдруг ничего не дадут, да еще посмеются надо мной? Господи, помоги, Господи, помоги, чтобы дали!» — мысленно молилась она.

Дойдя до двери парикмахерской, она остановилась, ища предлог, чтобы зайти. Начинать прямо с предложения ей не хотелось.

— Пожалуйста, покажите мне небольшую расческу, — обратилась она к хозяину.

Этот последний направился к витрине в переднюю часть помещения и, проходя мимо девушки, остановился, пораженный редкой красотой ее волос.

— Какие, барышня, у вас великолепные косы! — искренно воскликнул он.

— В самом деле? Вам нравятся? — радостно промолвила она. — Мне говорили уже, что мои волосы дорого стоят. Правда ли это? Сколько можно дать за них?

Парикмахер внимательно посмотрел в лицо говорившей, окинул взглядом весь ее крайне скромный костюм и уже без всякой тени восторга проговорил:

— Рублей сто.

«Сто, слава Богу!» — облегченно вздохнула Наташа, услышав не дающую ей покоя роковую цифру.

— А вы сами купили бы? — застенчиво осведомилась она.

Глаза хозяина мастерской жадно остановились на светлых косах, но голос звучал холодно-равнодушно:

— Пожалуй, отчего же не купить…

Наташа едва сдерживала свою радость.

— Так я зайду на днях. До свидания.

И, забыв про расческу, она легким, бодрым шагом вышла из магазина.

«Слава Богу, слава Богу, теперь все будет хорошо! Все уладится до приезда Димы. Ведь всего четыре дня осталось — сегодня и день приезда считать нечего. Какое счастье! Да ведь еще примерить в последний раз платье да поторопить портниху».

Радостная стояла она перед большим трюмо в мастерской и смотрела на отражавшуюся в нем воздушную тоненькую фигурку в простеньком белоснежном платьице, на свое сразу порозовевшее, оживившееся личико с прояснившимися, счастливыми глазами.

«Диме понравится, очень понравится, он так любит белое, — с беспристрастием стороннего наблюдателя оглядывала она в зеркале свое изображение. — Платье так хорошо сшито».

Только вечером, расчесывая волосы, проводя гребнем по шелковистым вьющимся прядям, она опять взгрустнула.

«Последний раз… Завтра в это время их уж не будет… — Что-то щемило у нее в сердце. — Пустяки, — утешала она себя. — Ведь это же временно, опять станут длинными. У меня всегда так быстро растут волосы».

Но на следующий день вплоть до самого вечера оттягивала Наташа исполнение намерения.

«Пусть совсем стемнеет, — убеждала она себя, — чтобы, идя назад, не обратить на себя ничьего внимания».

Наконец около девяти часов она направилась к парикмахерской. В ней, как и в прошлый раз, был сам хозяин.

— Я вот пришла… Вы говорили, что купите мои косы. Так вот я пришла… Только, пожалуйста, скоренько обрежьте, я очень тороплюсь… очень спешу… у меня завтра рано экзамен… — бессвязно от душившего ее волнения бормотала девушка.

— Пожалуйте, — указал ей парикмахер на стоявшее перед трюмо кресло.

Наташа опустилась на стул, а хозяин, в одну минуту закутав ее широким белым балахоном, принялся распускать ее косы. Мягкая, пушистая и нежная волна рассыпалась по спине, по плечам девушки, одев ее золотистой мантией. Парикмахер был явно поражен такой еще никогда не виданной им красотой волос. Кажется, в первый раз бросилась она в глаза и самой Наташе, и она залюбовалась в зеркале своим золотым богатством, мягко блестевшим при ярком электрическом освещении. И такая жалость охватила ее, что вот-вот сейчас, чудилось ей, она расплачется.

— Ради Бога, скорей, — сдавленным голосом умоляла девушка, зажмурившись, чтобы не видеть происходящего.

Высоко к самому уху прикоснулось нечто холодное, раздался металлический звук, что-то словно зашипело, и тяжелая золотистая прядь осталась в руках парикмахера.

Наташа чуть не вскрикнула от ужаса, от громадной, почти физической боли — так сильно сжималось ее сердце. Ей казалось, что над ней совершают болезненную и опасную операцию. Но прежде чем она успела двинуться, отдать себе отчет в происходящем, как опять зашипели ножницы, еще, еще… Голове становилось как-то слишком легко, точно холодок пробегал по всему телу. Еще несколько раз, быстро следовавших один за другим, проскрипели ножницы, после чего раздался голос парикмахера:

— Вот и готово-с!

Наташа все еще сидела с зажмуренными глазами: она боялась взглянуть перед собой и увидеть свое теперешнее, новое изображение. Упорно смотря на пол, она поднялась, повернулась спиной к трюмо и тогда уже обратилась к парикмахеру, который аккуратно складывал на ладони отдельные пряди только что обрезанных волос. Наташа боялась расплакаться.

— Так, пожалуйста, дайте мне деньги, я очень тороплюсь, — сказала она.

Человек подошел к конторке, приподнял крышку и, вынув оттуда несколько красненьких бумажек, сложенных веером, подал девушке. Наташа взяла их, но вдруг с тревожным удивлением подняла глаза на стоявшую перед ней фигуру.

— Ведь тут всего шестьдесят рублей, а вы говорили сто…

— Мадемуазель плохо меня поняли. Я тогда говорил: рублей сто, это не значит именно сто рублей, а только около того. Но, понимаете ли, не видевши вблизи товар, трудно судить. Волосы ваши издали казались гуще и цвет ровней, вблизи — совсем другое: сверху один оттенок, снизу другой, а это уж иная цена. Поверьте, я вам очень хорошо заплатил, никто столько не дал бы. Они и того не стоят, я только вас пожалел, вам, верно, денежки очень нужны: кто ж без крайности такие косы продавать станет? Угодно справиться в другом месте? Только, будьте уверены, никто больше не даст. — Он сделал вид, что собирается вернуть ей волосы.

— Все равно, пускай будет, — уже едва держась на ногах, согласилась девушка и, чуть не шатаясь от пережитого волнения, накинув на голову платочек и держа шляпу в руках, пошла домой.

Пользуясь темнотой, Наташа, как тень, проскользнула в свою комнату. Ей хотелось остаться незамеченной. Всякие неделикатные расспросы и изумление были бы для нее невыносимы.

Долго, не зажигая огня, сидела она в уголочке дивана, разбитая, почти больная. Все было так хорошо, и вдруг эта неожиданная, тяжелая неудача. Ста рублей все-таки нет. Правда, есть шестьдесят, но достать сорок рублей для нее теперь так же недостижимо, как и полные сто.

«Воображаю, какая я теперь ужасная, — подумала он. — Надо же наконец посмотреться в зеркало».

Стекло отразило прелестное, скорбное личико ребенка: художественно разметавшиеся завитки мягких пышных волосиков причудливым золотым венчиком окружали маленькую грациозную головку. Но Наташа не заметила этого. Она видела только, что на месте прежних кос торчали какие-то короткие пряди, показавшиеся ей очень безобразными, а в памяти всплыли когда-то сказанные Димой слова: «В стриженой женщине есть что-то противоестественное, оскорбляющее глаз». И девушка опять горько заплакала о своей бесцельно принесенной жертве.

— Матушка царица небесная, что это за маскарад такой! Али ты, мать моя, совсем ума лишилась? Этакую-то красоту, Господом данную, такие волосища обрезать! Да смотри, как коротко обкорналасьто — ни дать ни взять восьмилетний парнишка, — всплеснула руками Анисья, принеся утром Наташе воды для умывания и от избытка чувств по свойственной ей привычке переходя на «ты».

— Хоть ты не брани меня, Анисьюшка, мне и самой жалко своих волос, — с подступившими к глазам слезами заговорила девушка. — Так уж пришлось: всё голова очень болела, думала, легче станет… вот и обрезала… — не привыкшая ко лжи, объяснила Наташа. — Ну-ну, я же не всурьез браню, от жалостливости: помилуй Бог, такие волосища!.. Так, говоришь, головка болит? А все от их, от книгов-то твоих проклятых, от учености этой большой. И то: сидит-сидит день-деньской крюком скрючившись, как голове не заболеть! А по мне, плюнь ты на ученость свою да себя побереги. Митенька вон скоро приедет, а ты глянькось, бледная какая, худенькая стала, ажно душенька моя ноет, на тебя глядючи.

Вдруг, заметив, что Наташа горько, беззвучно плачет, женщина ласково наклонилась над ней.

— Ну чего ж, чего ж, глупышонок ты мой? — ласково гладила она стриженую головку. — Не плачь, девонька, не плачь, лю бая. Знать, и взаправду недужится тебе, расхворалась ты. Вишь, и головонька горячехонькая. Ты полежи, не вставай, а я тебе в кроватку кофейку принесу, сухарики сдобные есть. Покушаешь, так и покрепчаешь. Я мигом. — И растроганная, уже шмыгающая носом Анисья, быстро переваливаясь, направилась в столовую.

— Ах, Боже, что сон сей означает? — в свою очередь при входе Наташи удивилась Катя. — Это еще что за фантазия? Если ты Диме к приезду хотела угодить этим сюрпризом, то как раз удачно попала: он терпеть не может стриженых. Ведь бывают же такие дикие фантазии! Кто своих волос мало имеет, так для теперешних модных причесок еще покупает, а она… — Катя пренебрежительно дернула плечом.

«А я продала свои, чтобы скрыть твой срам», — хотелось Наташе бросить в лицо этой девушке, виновнице всех бед и огорчений. Но она не проронила ни слова, только плотнее сжала губы: за этот год она научилась молчать.

Прошли еще сутки.

На дворе была ночь.

Хотя Наташа сдала уже свой последний экзамен, но в этот поздний час еще не ложилась. Медленно бродила она по дорожкам бесшумного дремлющего сада. Словно посыпанные снежком, стояли вишни, веяло тонким, нежным ароматом распустившейся черемухи, пахло зеленью, весной. Небо было чистое, ярко вырисовываясь, горела Большая Медведица, со всех сторон окруженная своими неизменными верными спутниками. Ночь была тихая, ласковая. Но Наташа как-то особенно тяжело чувствовала себя среди этой обстановки: слишком напоминала она другую, похожую ночь, когда в душе царили мир и благодать, когда сердце рвалось наружу, когда ему казалось тесно в груди от переполнявшего его счастья. Те же звезды… и вот тут, у нее на пальце, та же звездочка — «путеводная звездочка», говорил Дима. Наташа любовно взглянула на колечко. Эта звездочка по-прежнему мягко и ясно искрится, и все же она, Наташа, теперь на распутье… Что делать? Боже, что делать?..

И вдруг, как и несколько дней назад, в голове девушки блеснула мысль: выход есть.

Нет, нет, это ни за что! Это свыше сил ее… Расстаться с ним, с этим кольцом, которое дорого ей как живое родное существо?! Отдать, променять на деньги ее драгоценную путеводную звездочку?!

Наташа задыхается от одной этой мысли. Ни за что! Ни за что!.. Девушка в приливе какой-то особой нежности всматривается в дорогой предмет.

— Ни за что! Ни за что!.. — снова повторяет она, будто протестуя против совершающегося над ее душой насилия.

А в той же душе, в потаенном уголке ее, какой-то голос шепчет сперва тихо, чуть слышно, затем яснее и настойчивее: «Но это единственный выход, другого нет».

Опять громадная, несравненно бо́льшая, чем несколько дней тому назад, борьба начинается в сердце девушки. На этот раз жертва слишком велика. Она чувствует, что изнемогает, что тяжесть ее непосильна. «А что же я Диме скажу, куда кольцо девалось?.. Сказать „потеряла“?.. Потерять такую вещь!.. Да это преступление!.. Нет, я просто скажу ему всю правду… — решает девушка. — Ложь, да еще перед ним, перед Димой, — это слишком ужасно! Но ведь нельзя, нельзя правду сказать, — с тоской сейчас же спохватывается она. — Эту правду сказать нельзя, он не вынесет, она убьет его… Что же делать? Где выход?»

И та самая скамья, которая менее чем год назад видела блестящие восторгом вдохновенные глаза девушки, была теперь единственной скромной свидетельницей ее громадного горя, ее неутешных слез.

Всю ночь не смыкала Наташа глаз. На следующий день, накануне возвращения Дмитрия Андреевича, она едва поднялась, больная и телом, и духом. Анисья с искренним участием смотрела на нее.

— Вишь ты, опять, стало быть, недужится. Ну, таперича уже недолго, маненько потерпи, приедет Митенька, он тебе всяких снадобьев да зельев своих даст, живехонько поправишься.

И Анисья, у которой было в этот день работы по горло, уже опять металась от булок к поросенку, что-то рубила, жарила, варила.

После обеда Наташа вышла из дому и, проходив часа три, вернулась бледная как смерть: с руки ее исчезло кольцо, зато в кармане лежало тридцать рублей.

Едва сбросив шляпу, как сноп свалилась она на диван. Силы отказывались служить ей, перетянутые нервы не выдержали, она истерически разрыдалась. Постепенно плач утихал, но беззвучные, тяжелые, необлегчающие слезы обильно струились по ее лицу, точно унылый, беспросветный осенний дождь, от которого не разрежаются темные тучи, не очищается ни один уголок хмурого неба, где бы мог пробиться радостный, светлый луч.

У Наташи было такое чувство, точно она похоронила близкое, родное существо, точно только что вернулась с кладбища. Она больше ни о чем не волновалась: правда, у нее всего девяносто рублей, но это не важно: завтра рано утром, до приезда Димы, она пойдет попросить, чтобы ей вперед дали деньги за урок, там никогда не откажут, значит, наберется даже больше ста — сто пять. Прямо оттуда она отправится в банк и купит билет, и к приезду Димы все будет в исправности, он ничего не узнает. Но, Боже, какой ужасной ценой приобретено все это!